— Дальновидный ты, рыжий, — оценил Витек, выводя закорючку. — Береги тетрадку. Лет через двадцать дорого будет стоить.

Тут из школьных дверей выглянула завуч.

— Гончаров, к директору. Прямо сейчас. Он ждет.

Пришлось возвращаться.

В кабинете Семен Аркадьевич притворил за мной дверь и остался стоять у окна.

— Ну, давай теперь не на публику, — начал он. — Аттестат у тебя, Роман, скажу прямо, самый скромный во всем сегодняшнем выпуске: троек в нем — как у меня седых волос. И носить этот аттестат будет первый ученик страны. Расскажи кому — не поверят.

— Так, может, оно и к лучшему, Семен Аркадьевич, — сказал я. — Пусть у будущих троечников будет на кого равняться.

— Вот и я так думаю. — Он усмехнулся, вытащил из своей толстой папки знакомый лист и протянул мне. — А теперь второе. Держи нашу с тобой бумагу. Свою часть ты выполнил так, что страна ахнула, и я тянуть со своей не стал: оба ходатайства ушли куда положено еще в июне. И о золотой медали, и о представлении на городскую премию. Как там наверху решат, не мое дело, но школа сделала все, что я обещал. Храни. Будешь академиком — музеи с руками оторвут!

— Скажете тоже, музей еще заслужить надо, — улыбнулся я, складывая договор с нашим пари. — Спасибо, Семен Аркадьевич.

Смешная бумага, а выбрасывать жалко. С нее, если разобраться, у меня тут все и завертелось. Я убрал ее в корочку аттестата.

— Иди уже, Гончаров. — Он отвернулся к окну и хмыкнул: — Вон, кстати, и конвой твой на лавке томится, рыжий с приятелем. И это… В зале я про нашу бумагу нарочно ни слова не сказал. Не их это дело, а наше с тобой.

— Понял, Семен Аркадьевич. Хотя вроде и так вся школа знала.

— Не знала, а слухи ходили, — наставительно сказал директор. — Все, Ромка, давай. В добрый путь!

Пашка с Витьком и правда сидели на лавке у крыльца. Ждали меня.

— Ну наконец-то! — вскочил рыжий, едва я вышел. — Гончар, пошли уже, а то там до обеда принимают, а мне еще анкету заполнять. Ты обещал, между прочим, и ты, Витек, тоже.

— Да идем, идем, — отозвался Витек. — Кто ж тебя одного отпустит, ты там от волнения фамилию свою забудешь.

А за воротами меня окликнули.

Сначала я его даже не узнал, ведь в прошлый раз он вышел на крыльцо своего подъезда с заспанным лицом, в майке, трениках и тапках на босу ногу. Теперь передо мной стоял парень в отглаженной белой рубашке и брюках, с четким пробором. Под мышкой он держал большой конверт.

— Здорово, тезка, — сказал он, протянув руку. — Иду на почту, документы отправлять, гляжу — у вас выпуск. Я потому у ворот и задержался. Поблагодарить тебя хотел.

— Здорово. — Я пожал руку. — Меня-то за что? Я ведь тебя, получается, под всю эту прессу и подставил.

— Да брось… — Он усмехнулся. — После того как ты в телевизоре сказал: дайте, мол, человеку выспаться, журналистов от моего подъезда как ветром сдуло. Впервые за неделю выспался, мать блины напекла на радостях.

— Ну, тогда квиты, тезка.

У ворот с самого утра толклись бабушки и деды, пришедшие встречать своих, и разговор наш они, понятно, не пропустили. Дед с газетой под мышкой громко спросил у соседки по лавке:

— Это который же из них пятьсот набрал?

— Оба и набрали, — не растерялась соседка. — По двести пятьдесят на брата.

Вокруг засмеялись, и мы с тезкой тоже. Он приподнял конверт, показав аккуратно выведенный адрес:

— На экономический документы отправляю, как и собирался. — Он еще раз стиснул мою ладонь. — Удачи в Новосибирске, тезка. А если и там выиграешь, опять всем скажу, что это не я, ха-ха! Уже по привычке.

Он ушел в сторону почты, а Пашка посмотрел ему вслед и признал:

— А он ничего, нормальный. Я бы на его месте до сих пор на тебя дулся.

До мореходки шли пешком, вдоль порта. За заборами ворочались краны, тянуло мазутом и рыбой, и где-то там, на пирсах, шла отцовская смена. Пашка нес свои бумаги в картонной папке и на ходу шевелил губами, повторяя не то анкету, не то клятву.

— Паштет, ты чего там бормочешь? — не выдержал Витек. — Тебя там на учебу принимать будут, а не в разведку зачислять. И не мандражируй, рыжий, тебя с твоими баллами и так с руками оторвут.

— А вдруг спросят, почему я именно в мореходку иду? — отозвался Пашка, не отрывая глаз от папки. — Надо же ответить нормально, а не как обычно.

В приемной под потолком крутился вентилятор, гоняя жару по кругу, а за столом сидела полная женщина со штампом наготове.

— Редько? — Она разложила Пашкины бумаги перед собой. — Так. Аттестат, справка о результате Испытания, фотокарточки, справка из поликлиники… Все на месте. Аттестат остается у нас, вот тебе расписка о приеме документов. В четверг к восьми, натощак, — комиссия на профпригодность. У нас море, Редько, там со слабым сердцем делать нечего.

— Слышали⁈ — Пашка обернулся к нам, сияя. — Комиссия! Как у летчиков!

— До четверга ты у меня пока абитуриент, а не курсант, — уточнила женщина, но уголки губ у нее дрогнули. — Вот пройдешь комиссию — тогда и про летчиков поговорим. Следующий!

На крыльце Пашка спрятал расписку в опустевшую папку и прижал ее локтем покрепче.

На обратном пути вышли к парапету. День стоял белый от жары, у воды визжала малышня.

Витек взял три кружки кваса и отмахнулся от моей мелочи:

— Убери. Свои люди, сочтемся.

Но я все равно отдал, причем за три кружки. Моя очередь.

Пашка пристроил на парапет тетрадь с автографами и вдруг притих.

— Ну, вот и все, мужики, — проговорил Витек, отхлебнув. — Ты с осени в мореходке, Гончар в конце июля укатит на свою олимпиаду, вернется в августе. А там, думаю, его уже все вузы страны начнут на себя тянуть. А я в городе остаюсь, дел полно. Кто-то же должен за двором смотреть.

— Так до конца июля еще вон сколько! — вскинулся Пашка. — И август потом весь!

— Август весь наш, тут не спорю, — согласился я. — Ну, почти. Только июльские недели вряд ли я вам составлю нормальную компанию. Со вторника сажусь за учебники и до самого поезда, а то и Новосибирска, не вылезу. Меня туда не грамоту вручать зовут. Не хватало еще на всю страну опозориться.

— Вот тебе и погуляли, — огорчился Пашка. — Гончар, ну хоть по воскресеньям-то?

— По воскресеньям буду. — Я отхлебнул кваса. — Про то и речь, парни. Лето такое, как это, у нас, похоже, последнее. Втроем, с квасом и без забот. Дальше уже кто куда, и дай бог хотя бы на каникулах видеться.

Пашка посмотрел на меня, на Витька, открыл рот и закрыл. Витек покрутил кружку, взболтав осадок.

— Значит, гуляем это лето как следует, — решил он. — Чтоб было что вспоминать по вашим кубрикам и общежитиям. И это… — Он смутился. — Надо бы… с девчонками какими-нибудь замутить, а? А то…

Он покраснел, а я, честно говоря, не сразу даже понял, о чем он. А когда дошло, мысленно улыбнулся. Вот же проблему нашел. «Да будут у вас еще девчонки, парни, успеете насладиться прелестями плотской любви! Просто спешить не надо, чтобы не смазать и не испортить…» А вслух сказал:

— Не знаю. — И пожал плечами: — Я хочу по любви, чтобы аж в ушах от чувств звенело. А просто так… Не, так не хочу.

— А мне желательно, — буркнул Пашка. — А то в мореходке пацаны засмеют. Только не с кем.

— Ну, давайте за то, чтобы было с кем! — предложил я.

Мы стукнулись кружками. Квас был теплый, день длинный, и уходить не хотелось никому.

Но домой все равно пришлось идти.

Вечер прошел тепло, по-домашнему, и батя даже приосанился после всех событий и был непривычно разговорчив.

Вот только ночью мне не спалось.

Аттестат с вложенной распиской стоял на полке, рядом лежала карточка с пятьюстами баллами, и выходило, что все школьные бумажные дела я закрыл. Оставалось разве что дождаться официального приглашения на подтверждение, к которому должны приложить билеты и все сопутствующее.

Но было еще одно дело, о котором, кроме меня, не знал никто, и касалось оно системы.

История операций разблокирована? Разблокирована.