Взглядом при этом я провожал высокую прямую девичью фигурку — Кира уходила по кромке воды прочь.
Я вытер ладони о штаны и подтянул на гитаре вторую струну, которая с утра поплыла от жары. Над углями сизо дрожало, от воды тянуло холодком, а на скатерти рядом со мной остывала в горке соли картошка Кравцова, до которой пока никто так и не дошел. Не удивлюсь, если берегут как закуску.
Поднявшись с кружкой кваса в руке, я дождался тишины и сказал:
— Сначала тост за именинника. Восемнадцать человеку, взрослый мужик уже. Мы тут все из школы уходим, кто куда, а ты, Пашка, гляди, как уходишь: море впереди, компас в кармане, весь берег своих. Красиво уходишь.
— Красиво! — крякнул Кравец и первым стукнул своей кружкой о Пашкину.
— Во! — только и выговорил Пашка и почему-то покраснел.
Выпили. Я поставил кружку, вытащил гитару из чехла и уселся поудобнее.
Врать не буду, трусил. Класс ждал — кто с интересом, а кто с готовой ухмылкой, а я еще и первые такты смазал.
А дальше пошло.
Куплет слушали, присматриваясь: слова там были простые, дворовые — про то, что пора выбираться из дома. Пашка радостно разевал рот, Лера подпевала, не зная слов, Витек сидел, сложив руки, и смотрел на меня, отвесив челюсть.
Зато на припеве все сделалось само:
— Районы, кварталы, жилые массивы! Я ухожу, ухожу красиво!
К концу песни подпевал Пашка, за ним Кравец, а за Кравцом Гурьева, безбожно перевирая слова.
— Еще! — заорал Пашка, не дав дозвучать последнему аккорду. — Давай сначала, только теперь все вместе! Кравец, ты первый начинай, у тебя голос как у буксира!
Второй раз припев орала уже вся Коса. Кравец гудел глубоким басом, Гурьева верещала выше всех, Пашка размахивал кружкой и расплескал половину на скатерть. Даже Тимур подпевал — одними губами, но все же. Ветром звук стаскивало с берега в воду, и от этого казалось, что орем мы громче, чем на самом деле. Каждый вопил про свое, а выходило про одно: мы все уходили из школы — кто в мореходку, кто куда, — и уйти хотелось вот так. Красиво.
Киру я увидел на втором припеве. Она неторопливо шла обратно вдоль воды, будто просто гуляла и повернула назад, а к последнему аккорду уже стояла у края скатертей. Потом невозмутимо села на прежнее место, и я перестал на нее смотреть, чтобы не испортить дело.
Черкасов глядел не на меня, а на нее, и нервно теребил коробочку мини-диска в руках.
Здесь этой песни не было и быть не могло: у нас ее напишут только через год по местному летоисчислению, если вообще напишут. Впрочем, вряд ли.
Ну а тут ее спел я. Пусть живет.
— А что это вообще? — спросила Гурьева, которая уже сидела ближе всех. — Почему я не знаю? Я все песни знаю, у меня и тетрадка есть, я в нее с радио слова списываю.
— Услышал где-то. Привязалось.
— Где услышал⁈
— Где услышал, там уже нету, Наташ. — Я посмотрел в лица одноклассников и кивнул: — Ну что, еще одну?
— Да-а-а! — отозвались они.
Второй я взял домашнюю, обкатанную на Таське — про жвачку:
— Она жует свою «Свежесть» без сахара и вспоминает тех, о ком плакала…
Тут развеселились уже все: «Свежесть» брали в ларьке у школы, и оттого песня выходила как будто про нашу улицу, про Светку из третьего подъезда, про всех сразу. Кравец дирижировал прутиком. Подпевала даже Мавриди, следя между делом, чтобы никто не сбивался.
— Слова! — потребовала Гурьева, едва я доиграл. — Диктуй с начала, Гончаров! Я записываю!
— Наташ, отстань от человека, потом спишешь! — замахал руками Пашка. — Ромыч, давай еще одну, а после уже к столу сядем!
А третьей я отдал им песню Бутусова:
— Я шел к себе домой. Я шел по мокрым лужам. По скользкой мостовой. Ногами снег утюжил…
На этой песне стало тихо по-другому. Даже семечки лузгать прекратили. Лера слушала, подперев щеку, Пашка застыл, не донеся кружку до рта, и даже Стас сидел как нормальный человек и просто слушал. Кира съежилась с краю, обхватив локти, и уходить, похоже, больше не думала.
Пальцы к третьему разу загудели, и подушечки на левой уже саднило.
Когда я закончил, народ начал хлопать, а Пашка смотрел на меня влюбленными глазами — видимо, был горд, что у него такой друг и что гости его дня рождения получили такой эксклюзив.
А мне было не по себе, потому что песни чужие. И дело не только в совести, авторство я присваивать не собирался, но вот что делать, когда попросят спеть что-то из местного?
Дохлопать не успели.
Вдруг взревел на весь берег магнитофон — Черкасов врубил музыку на полную и встал над ящиком, скрестив руки.
— Все, хватит! — перекрикивая музыку, объявил он. — Хватит слушать эту херню! Я магнитофон зачем сюда пер? Батя за него в области бешеные деньги отдал, а вы сидите и слушаете, как этот на трех струнах пилит!
— Выключай! — закричал Пашка. — У меня день рождения, и я сказал, что гитара!
— Выключи, слов же не слышно! — поддержала Гурьева. — Мне записать надо, а он орет!
— Выключай, Черкасов, — проговорила Мавриди тем голосом, каким наводила порядок в очереди за документами. — Никто твой сборник не отменяет, поставишь потом.
— Ну убери, а, — попросил и Кравец. — Дай человеку доиграть, он же никому не мешал.
Загалдели все разом, и даже из свиты Игоря никто за магнитофон не вступился. Черкасов постоял над ящиком, не снимая палец с кнопки, и оглядел берег, пересчитывая своих. Поддерживающих не набиралось, а друзья молча отводили глаза, не желая идти против мнения остальных. А может, и им понравились песни.
Сплюнув, Черкасов ткнул в кнопку, и музыка оборвалась.
Стало тихо, только вода шлепала о песок. И в этой тишине Черкасов проговорил:
— Ну конечно. Гончаров у нас теперь артист. Гончарову хлопаем, Гончарова по второму разу просим. — Он повернулся ко мне. — А ничего, что артист ваш при всем классе спор продул и про это молчит? Пари помнишь, Гончаров? Продул, а теперь отмалчиваешься. — Он повернулся к Тимуру. — Зачитай, у тебя записано.
Тимур Бариев — правая рука Черкасова и, как мне пояснил Витек, бессменный бухгалтер всех классных споров — книжечку всегда носил с собой. Он раскрыл ее без спешки, нашел страницу и зачитал ровным голосом:
— Двенадцатое июня, консультация. Ставка Черкасова — сто рублей. Если Гончаров набирает триста двадцать или меньше, он перед всем классом признает, что он ничтожество. Если набирает больше — Черкасов платит ему сто рублей. Гончаров своих денег не ставил. Записано при всем классе двенадцатого июня.
Все затихли. Лера рядом со мной сжала в кулаке уголок скатерти, а Кравец так и остался с прутиком в руке, забыв, что собирался переворачивать картошку. Я положил гитару на чехол, плашмя, чтобы не гудела, и остался сидеть как сидел.
— А чего было-то? — не понял Кравец. — Я в июне на сборах пропадал, мне никто не рассказывал.
— Спорили, что Гончаров больше трехсот двадцати не наберет, — объяснила ему Мавриди. — Игорь ставил сотню против, а Гончаров без денег. Просто, если проиграет, должен признать, что он ничтожество.
— Ну? — спросил Черкасов. — Сколько там у тебя, рекордсмен?
— Триста девяносто семь.
Стас присвистнул, а Гурьева ойкнула и зашептала что-то соседкам.
— О, у меня столько же, — обрадовался Витек. — Надо же, совпало, Гончар! Офигеть!
— Врешь, — спокойно сказал Черкасов. — С твоих троек? Врешь. Чем докажешь?
Оно и понятно: одно дело — выпалить про сотню на публику, и совсем другое — отдать ее. Интересно, откуда у него самого такие деньги? Одновременно пришло понимание и причины спора: Черкасов просто бахвалился, какой богатый, форсил перед девчонками.
— Ничем не докажу, — так же ровно ответил я. — Код свой я потерял, а карточки с результатом еще никому не пришли, насколько я знаю. Так что отложим. Придут бумаги — тогда и поговорим.
— Да сто пудов Гончар набрал не меньше меня, — вставил Витек. — Я у него списывал!
— Ты его кореш, сговорились, — отмахнулся Черкасов. — Да мошенник ваш Гончаров, поглядите на него! Набрал с горем пополам свои три сотни, а треплется про четыре! Свистеть — не мешки ворочать!
