И он закрыл дверь. Не хлопнул, а именно закрыл, аккуратно.

— Петь, а если правда напишут? — тихо спросила мать.

— Не напишут, — буркнул отец, возвращаясь обратно к газете. — Им же хуже будет.

Прав он оказался кругом, потому что заявления никто не подал.

Дальше неделя пошла тихо и скучно, потому что работы не стало никакой, а я всегда жил от задачи до задачи. Экзамены сданы, результатов нет, лето на дворе.

Спасала программа, которую я наметил себе еще на Косе: подъем пораньше, зарядка, пробежка вдоль портового забора и турник во дворе. В первое утро я подтянулся четыре раза с половиной, повисел и признал, что хозяйство мне досталось запущенное. Ничего, это дело поправимое, было бы упорство. Пока ходил неграмотным, я переделал все, что просилось в руки: перебрал велосипед и выправил матери дверцу кухонного шкафа, которая висела на одном шурупе с прошлой зимы.

Один раз я чуть не спалился.

— Ромка, глянь, что тут написано, — попросила мать, выставляя на стол банку, заклеенную бумажкой с чернильной надписью. — Бабка на рынке божилась, что варенье вишневое, а сама подмигивала.

Надпись поплыла у меня перед глазами, как все буквы в эти дни. Открутив крышку, я понюхал.

— Уксус, мам.

— Тьфу ты. — Мать забрала банку и вздохнула. — А говорила, вишневое.

Обошлось. А когда буквы собрались обратно в слова, я на радостях дочитал Булычева и проглотил заодно Тасин учебник истории за девятый класс.

— Русик Неверов, между прочим, всем рассказывает, что под водой налетел носом на сваю, — сообщила Таська, не отрываясь от книги. — На сваю! Носом! Он ее что, не видел?

Оно и понятно. Признаваться, что тебе навалял тот самый утопленник, а потом старшие, которых позвал на помощь, отвесили подзатыльник, для репутации хуже любой сваи.

— Наверное, насвистел, что вода была мутная, — усмехнулся я.

Рыжий Пашка с компанией пропадали на море и исправно звали меня с собой. Один раз я даже сходил с ними, посидел на песке, но до воды так и не дошел. Понятливый рыжий больше эту тему не поднимал.

А в среду город загудел.

Для меня все началось с гастронома, куда мать с утра отправила за хлебом. Впереди в очереди стояли две тетки с бидонами, и одна другой говорила, не понижая голоса:

— … в третьей школе, говорят. Все сдал. Все до балла, понимаешь? Такого вообще не бывает, чтобы все.

— Врут, — с удовольствием ответила вторая. — Половину приврали, а половину сами придумали.

— Вот тебе и врут. У Симоновны сноха в облоно бумаги носит, ей видней. Все, говорит, на ушах стоят, из области начальство понаехало…

— А, так это ж Ясенева, — уверенно сказала вторая. — Отличница ихняя. Про нее еще в «Светлогорском вестнике» писали. Мать в родительском комитете, а сама на доске почета висит. Кому ж еще.

— Ну, если Ясенева, тогда понятно, — согласилась первая, и обе успокоились. Тайна была раскрыта.

Хлеб я нес домой не торопясь и по дороге ловил разговоры. За эти дни я уже убедился, что город у нас маленький, сплетни быстро расходятся. У аптеки обсуждали «вундеркинда из третьей школы». У парикмахерской уже уверенно называли Ясеневу. Ну а кто еще? Единственная круглая отличница, на кого тут еще думать? Моя фамилия нигде не звучала, и на том спасибо.

У автоматов с газировкой возле рынка меня перехватил Витек. Вид у него был такой, словно он выиграл в лотерею.

— Гончар! — заорал он через улицу. — Стой, где стоишь!

Подлетев и гремя мелочью в кармане, он снял с решетки общий граненый стакан, сполоснул, подставил и сунул в автомат трехкопеечную монету. Сироп в автомате стоял грушевый, «Дюшес», и пена полезла через край.

— С меня причитается! — сказал Витек и торжественно вручил мне стакан. — Пей.

— По какому случаю гуляем, Витек? — спросил я, принимая стакан.

— Сдал я, Ромыч! — Он понизил голос до такого шепота, что бабка у соседнего автомата насторожилась и обернулась. — У меня ж сеструха двоюродная в гороно. Вчера позвонила, порядок, говорит, все пять сдал нормально. Не завалил ни одного, прикинь! Мамка вчера полвечера плакала, потом тесто на пироги поставила и успокоилась. Понял, Гончар? Отстрелялись! Вот теперь заживем!

— Поздравляю, — от души сказал я.

Ну а что, парень всю ночь перед математикой зубрил прогрессии по моему списку и сделал корни сам. Ну, почти сам.

— А главное слыхал? — заговорщицки заговорил Витек. — По городу звон пошел, мол, у нас в школе кто-то сдал ВСЕ.

— Ну и? — равнодушно пожал плечами я.

— Не, ты не понял! — оскорбился он. — Там пятьсот баллов из пятисот!

— Да ладно? — сделал вид, что не поверил, я.

— Ну да! А я тебе о чем! В облоно переполох, из области комиссия прикатила, работы изъяли и увезли. Сроду такого не было, чтобы все баллы кто-то взял.

— И кто, говорят? — спросил я.

— Ясенева, кто ж еще. — Витек даже удивился вопросу. — Больше некому. Она, правда, молчит. Ну так гордая, это все знают.

— Мало ли что говорят, Витек… — закинул удочку. — Может, это и не она вовсе?

— О, я тоже говорю, что врут! — радостно согласился Витек и тут же прищурился, готовясь выдать шутку века: — Слышь, Гончар, а это не ты часом?

— Я, конечно.

Витек секунду смотрел на меня в упор, а потом заржал так, что с навеса над рынком снялись голуби.

— Скажешь тоже. Все баллы вытащить на Испытание никто не может, для этого надо быть, ну, не знаю, роботом. Пей давай, Ромка, а то весь газ выйдет.

Газировка была ледяная, колола в носу и отдавала грушей, так что выпил я с удовольствием.

Витек рванул по своим делам, а я направился домой.

Возле нашего подъезда караулила соседка с первого этажа, та самая, что дежурила на лавочке в любую погоду. Я уже знал ее имя — тетя Катя.

Она издали замахала рукой:

— Ром! Тебя из школы обыскались! Техничка ихняя забегала к вам домой, а тебя нет! В общем, велено к трем быть у директора. Лично, говорит, и без опозданий. — Соседка выдержала паузу и с уважением поинтересовалась: — Натворил чего?

— Выясню — доложу, теть Кать, — пообещал я.

Закивала она так охотно, что я понял: к вечеру ей доложат и без меня.

К трем я был на месте. Школа в июне стояла пустая, в коридорах пахло свежей краской, у входа все так же висела стенгазета, и шаги мои гулко раскатывались по первому этажу.

В приемной никого не оказалось, а дверь директорского кабинета была приоткрыта. Я постучал.

— Гончаров? Заходи. Закрой за собой.

Семен Аркадьевич сидел не за столом, а у окна, на стуле для посетителей. Галстук у него был ослаблен, а на столе стояли два стакана с недопитым чаем, причем оба с его стороны.

— Садись, — сказал он и кивнул на второй стул. — Чаю не предлагаю, сам видишь, какой у меня сегодня кавардак.

Я сел. За стеклом шкафа между кубками лежала наша с ним бумага. Пари. Директор перехватил мой взгляд и страдальчески поморщился.

— Вчера в облоно приехали трое из Госкомиссии, — начал он без преамбул. — А это тебе не из области даже, бери выше. Так вот, сегодня с утра они явились ко мне. Три часа сидели! Личное дело твое еще там, в облоно, а здесь они подняли журналы за три года и из Клавдии Петровны душу вынули. Меня расспрашивали, как ты учился да что ты за человек. Я отвечал им как есть. Что учился ты, Гончаров, средне, но взялся за ум. — Он покосился на шкаф со своей распиской и вздохнул. — Теперь слушай главное, только не подпрыгивай.

— Сижу ровно.

— Работы твои они смотрели еще там, в области. Мне показали акт с описью. В пяти твоих чистовиках, Гончаров, ноль исправлений. Ноль! Ни помарки, ни зачеркнутой буквы, ни кляксы. Пять работ подряд — как на машинке отпечатаны. А черновики при этом все исписаны так, что живого места нет. Видно, что думал, зачеркивал, ошибался и исправлял. Они мне этот акт под нос сунули и спрашивают: как это понимать? Живой человек, говорят, так не пишет. Либо он не человек, либо писал не он.