Я ел. Ел пирожки один за другим и думал, что за такую еду этому миру можно простить многое. И серую неделю, заикание, вату во рту. Кое-что покрупнее — тоже.

— Прошелся бы хоть по набережной, — сказала мать, убирая со стола. — Погода какая стоит. Экзамены сдал, все лето твое, а ты бледный, как из подвала вылез. Только к воде не лезь. Хочешь, конечно, сходи к морю, но в воду лучше не суйся. Не надо.

— Да, мам, пройдусь, — сказал я. — Просто не сегодня.

Чуть позже пришел отец и, как обычно, помыв руки, сел ужинать.

— Ожил наш выпускник, — доложила ему мать, выставляя тарелку. — Отоспался, поел. Вон и румянец вернулся.

Отец выслушал сводку и посмотрел на меня испытующе:

— Ну че, Ром? Живой?

— Живой.

— Результаты когда объявят?

— Сказали, недели через две.

Он кивнул и больше ни о чем не спрашивал.

Вечером я собирался устроить всей этой неделе разбор, потому что накопилось инфы, которую требовалось обработать, но только прилег на минуточку, как очнулся уже утром от умопомрачительного запаха жареных гренок с кухни. Система, к слову, до сих пор молчала — ни окна, ни строчки. Ну и пусть, я по ней не скучал.

О нет, исследовательский интерес во мне кипел, чего скрывать. А у кого бы не кипел? Но был в ее использовании какой-то подвох, сам не пойму какой. Словно на той стороне торговал умениями какой-то садист, а потакать ему не хотелось. Хотелось продумать стратегию на жизнь, провести инвентаризацию умений самого Ромки, оценить перспективы, после чего уже подступаться к торговле с кем бы то ни было.

На следующее утро родители ушли рано, и завтракали мы с Таськой вдвоем. А потом она встала в дверях моей комнаты, и книги при ней не было. Это само по себе настораживало.

— Ром, пошли проветримся, — сказала Тася. — Ты на человека пока не похож, и мне мама велела тебя выгуливать. И проветривать, а то завшивеешь.

— Так уж прямо и велела? — усомнился я.

— Ну… почти. Ты же ей сам вчера обещал, так что собирайся!

Гулять так гулять.

— Ну, тогда мой посуду и идем, — сказал я, коварно ухмыляясь.

— Все бы тебе бедную сестричку запрячь, — вздохнула Таська и пошла мыть посуду.

Собираясь, я взял с собой все накопления — вдруг пригодится — и прихватил мусор, чтобы выбросить по дороге.

Гуляли мы долго. Сначала прошли знакомыми улицами, а потом мимо рынка.

— Картошечка молодая! — кричали нам вслед из рядов.

— Клубника сладкая! Самая сладкая, подходи, не пожалеешь!

— Черешня! Черешня!

Потом потянулся бесконечный бетонный портовый забор с воротами через каждые двести метров. За ним лязгало и гудело, а над ним нависали стрелы кранов.

— Папка вон на том, наверное, — указала Таська на крайний.

Акации стояли по-летнему пыльные. Город после моей черно-белой недели все еще казался чересчур ярким, так что я шел и жадно глазел по сторонам. Таська шагала рядом, как конвоир, и рот у нее не закрывался. Впервые за все время я наконец-то увидел в ней не шпиона, а обычную четырнадцатилетнюю девчонку, больше похожую на олененка с ее длинными тощими ногами и выпирающими коленками.

Я не спрашивал, куда мы идем. Во-первых, из принципа, решив, что раз мать поручила ей меня «выгуливать и проветривать», то пусть и решает сама, где именно. А во-вторых, на полдороги я начал догадываться, куда мы идем. Догадка мне не понравилась, потому что, если я прав, Таська снова превращалась в шпиона.

Когда дома и забор кончились, под нашими ногами вместо асфальта пошел песок с сухой колючей травой, а впереди открылась вода — много, до самого горизонта — и длинная песчаная стрелка, уходившая к небу. Справа на мелководье торчали черные сваи старого пирса. Над ними орали чайки. Пахло тиной, солью и горячим песком. Место было тихое и просторное.

Тася замолчала еще у забора, и по этому молчанию я понял, куда меня привели.

Коса. Та самая.

Тридцать первого мая случилась трагедия, про которую мать говорила «тот случай». Ромка тогда утонул и умер, но по какой-то мистической причине тело осталось жить. Как выразилась система, «освободилась жилплощадь», или как там было. Где именно это произошло, я пока не знал, но спрашивать не стал. Какая разница?

Народу на Косе было немного. Далеко у пирса плескались пацаны, в траве лежал чей-то велосипед со спущенной шиной. На отшибе стояла облупленная, когда-то голубая фанерная спасательная будка. По ее бочине шли большие белые буквы «ОСВОД СОЮЗА», рядом висел плакат, выцветший почти добела: пловец в шапочке, буйки, а от надписи осталось только «…ЗА БУЙКИ». Дежурного не наблюдалось.

Таська дошла до сухого теплого песка, разулась и села, обхватив коленки. Я опустился рядом, с наслаждением вдыхая полной грудью соленый мокрый воздух. Море перед нами было мелкое, а оттого светлое и тихое. Вода у берега была такой прозрачной, что по дну ходили солнечные пятна.

— Купаться будешь, Ром? — спросила Тася, глядя перед собой.

Вопрос был простой. Июнь, жара, вода как парное молоко, о чем тут спрашивать? Да любой семнадцатилетний пацан уже поднял бы тучу брызг. Но вопрос был с подвохом.

— Попробую… — сказал я.

Разувшись и закатав штаны до колен, я пошел к воде.

Песок был горячий сверху и прохладный в глубине, у самой кромки — мокрый, плотный, гладкий. Мелкая волна доползала до моих следов и слизывала их. Вода начиналась в шаге, теплая даже на вид.

Я сказал себе: шагни.

И не шагнул.

Я постоял, набрал воздуху, как перед нырком. Скомандовал себе по-хорошему. Потом по-плохому. Не вышло ни так ни эдак. Тело как парализовало.

Тогда я попробовал схитрить. Отошел вдоль берега шагов на десять и приблизился к воде с другого места, между делом, не глядя. Хитрость не сработала. У самой границы мокрого песка я остановился так же намертво, как в первый раз.

Шаг не делался.

Да что за фигня?

Голова у меня при этом была в полном порядке, и это оказалось самым поганым. Я все понимал: вода теплая, дно ровное, глубины никакой, до пацанов у пирса докричаться можно шепотом. А я стоял у кромки столбом, и что-то внутри не пускало дальше. Страх точно был не мой, потому что свои страхи я знал наперечет, и море, начальство и темнота в их число не входили.

Нет, этот ужас был чужой, и достался он мне вместе с «жилплощадью».

И тут меня накрыло.

Мир мигнул, и я оказался… нет, там же, но в другое время.

Рассвет. Ровная серая вода до горизонта. Холодный мокрый песок. Желтый бок гитары со стертым якорем. И кто-то рядом.

Я его не вижу — в этой памяти, как в видеозаписи, вообще нет опции «посмотреть по сторонам», — но этот кто-то есть, ждет и что-то говорит. Вернее, предлагает Ромке. Что предлагает — не разобрать: на этом месте глухо. А потом я (он) отвечаю. Одно слово, сказанное вслух, ломким мальчишеским голосом. Единственное слово во всем обрывке, у которого есть звук:

— Нет.

Отпустило так же разом, как накрыло.

Мир снова мигнул, и прежняя картинка вернулась. Солнце, чайки, теплая вода в шаге от моих ног. Я стоял на месте, дышал размеренно, с длинным выдохом, и ждал, пока успокоится сердце.

Тася оказалась рядом. Я не слышал, как она подошла, — девчонка вообще умела двигаться беззвучно, как ниндзя. Смотрела она при этом не на море.

На меня.

Я мог бы соврать. Про холодную воду, про стекляшку на дне, про то, что расхотелось. Вранье за эти две недели было у меня отработано до автоматизма. Но Таське врать было бесполезно.

Она стояла в трех шагах и ждала.

— Ты после того утра другой, Ромка, — сказала Тася.

Это был не вопрос, и я просто кивнул:

— Знаю.

Больше ничего. Она посмотрела на меня еще секунду, кивнула и пошла на сухой песок. Я постоял у воды еще немного и направился следом за ней.

Просидели мы на Косе еще, наверное, час. Пацаны у пирса орали и прыгали со свай, над ними ругались чайки. Ровный теплый ветер шел с воды, пах тиной и почему-то арбузом. Тася кидала в воду камешки — без замаха, по-девчоночьи, но они все равно прыгали по два-три раза. Я тоже кинул пару штук. Мои тонули сразу. Это тело было не очень спортивным, и я отметил в голове еще одно направление развития. Для начала зарядка, пробежки, отжимания и турник во дворе.