— Досдашь завтра, Ромка, и все. Отоспишься вволю, и заживем как люди.

— Заживем, мам, — пообещал я. — Осталось-то всего ничего.

Она уехала досиживать смену, а я пошел домой пешком по серым улицам и по дороге прикидывал план на завтрашний день.

Выходило так. Меня ждали физика и русский. Вроде бы предметы коварные, к тому же последний рубеж, который нужно одолеть… но я не переживал. Вообще. По физике так и вовсе смотрел на экзамен с интересом.

Вечером я в последний раз разложил на столе хозяйство из ящика. Листы «Карты Испытания» по физике я добросовестно пролистал в среду, как только система вернула мне профессию, и заскучал: темы как темы, формулы как формулы, ничего такого, чего мне не вбили бы в башку в институте и не добавила бы потом работа. Хоть один предмет я сдам своим, а не купленным умом.

С русским выходило проще и хуже одновременно. Правил я не знал уже в своей жизни, потому что грамотность у меня была автоматическая, как у любого заядлого читателя: вижу, что криво, а почему — вопрос не ко мне. На этой грамотности и эталонах оформления из «Карты» весь расчет и строился.

Будильник я завел на семь и поставил, как всегда, на стул.

В среду утром мать выгладила рубашку, собрала мне бутерброды и начала было:

— Ромка! Ты меня слышишь? Перечитай все ответы два… — В этот момент она сама махнула рукой, не договорив. — Да что я тебе рассказываю. Иди уже. Отстреляешься и… даст бог, в институт. А нет, продышишься, а потом вперед во взрослую жизнь.

Из-за Тасиной двери донеслось шумное протяжное зевание, после чего появилась она сама, в одной футболке по колено.

— Последние у тебя сегодня, Ромка? — протирая глаза, спросила она.

— Последние. Физика и русский.

— Ну, тогда ни пуха.

— К черту, — ответил я.

У гаражей меня ждал торжественный и весь прилизанный Пашка.

— Мне бы физику не завалить, — сказал он вместо «здравствуй». — В мореходку физика идет первой строкой. Ну и русский. Но русский я как-нибудь сдам. Че там такого, жи-ши пиши через и все такое.

— Довод убедительный, ничего там такого нет, — согласился я. — Ты, главное, комиссии его не приводи.

Смурной Витек догнал нас у самой школы. Шел он молча и только у ворот выдал:

— Живы будем не помрем! Сегодня отстреляемся — и заживем, мужики!

Возражений не нашлось ни у кого.

За столом «А — К» моя знакомая в очках выдала номерок, снова прокомментировав мое личное дело:

— Гончаров, и все еще без фотографии. Бардак! Твой номер шестнадцатый. Проходи, не задерживай.

В зале все стояло по-прежнему: столы в шахматном порядке, бумажки с номерами, Кира Ясенева опять в первом ряду.

Ну и так же, ровно в девять, Инесса Павловна дождалась, пока вскроют конверт, сверилась и объявила обычный порядок работы. К моему счастью, слово «резервный» не прозвучало.

Я выдохнул так, да и не только я. Даже Кира, заметил это по движению ее плеч.

Первым делом я полностью прочитал все задания по физике, от первого до последнего, а когда закончил, поймал себя на том, что улыбаюсь.

Это был мой вариант. Не в смысле легкий, а в смысле — про мою жизнь. Брусок съезжал по наклонной плоскости, ток в цепи делился по ветвям, газ в баллоне грелся и давил на стенки. Всю взрослую жизнь я занимался ровно этим, только бруски у меня назывались грузами, цепи прятались в щитах управления, а за ошибку в расчете платили не баллами и даже не премией, а чужими жизнями. Поэтому все это было словно моей частью, кровью и плотью.

В девятой задаче подъемный кран поднимал контейнер с ускорением, и требовалось найти натяжение троса. Такие примеры я мог бы считать во сне, а с недавних пор у меня и персональный консультант появился, который вставал в шесть и уходил к своему крану, пока город спал. Я решил задачу, а в черновике по привычке отдельно прикинул запас по тросу.

Работал я в охотку, как еще ни разу за всю неделю. Никто не сидел во мне командированным специалистом, никто не возвращал готовых решений. Я все делал сам, своей головой, пусть даже где-то не школьными, а кривыми инженерными путями, но пути эти выводили куда надо.

Один раз Инесса Павловна из гороно задержалась у моего стола и постояла над черновиком, вычитывая место, где рядом с решением про кран стоял прикинутый запас по тросу, которого никто не спрашивал. Я просто понадеялся, что она не физичка по образования. Возможно, так и было, потому что она не заинтересовалась и просто пошла дальше вдоль окон. Дождавшись, пока она отойдет, я вычеркнул расчеты по запасу к чертовой матери.

А вот когда дошло до моего спектакля с черновиками, вышло смешно: уродовать оказалось почти нечего. Решения мои и так шли не по-учебничьи, а это уже минус. Эксперт увидит в них не хорошего ученика, а какого-то самоучку с нестандартным мышлением.

Для порядка я развел борьбу вокруг оптики, которую и вправду вспоминал со скрипом: зачеркнул в черновике верный ход, поплутал и вернулся к нему со второй попытки. Троечник, который вдруг одумался и нормально подготовился к экзаменам, все еще оставался в спектакле, просто… Не знаю, пожив в шкуре Ромки, я уже не думал, что оставаться серым бездарем хорошая идея. Почему бы и не блеснуть?

В общем, чистовик я переписал, с удовольствием полюбовался им и сдал за двадцать минут до звонка. Приятно, черт возьми, хоть раз уйти не в последнюю секунду, а по-людски.

Ясенева к тому времени тоже уже сдала и вышла обычным своим быстрым шагом. У дверей она на секунду задержалась и посмотрела в мою сторону. Удивление если и было, то очень короткое, вскользь.

Перерыв между экзаменами я просидел под акацией во дворе. Солнце жарило вовсю, но для меня оно стояло белое, и тень под кустом лежала серая.

Ничего. Жить можно. Я развернул бутерброды и некоторое время потупил, глядя на серые хлеб и колбасу, потом с удовольствием съел. Было вкусно, особенно колбаса.

Тут ко мне подошел Пашка. Он сел рядом и, крутя в пальцах ручку, завел траурную речь о том, что «поплыл на цепях». Он запутался в схеме и не понял, как ток распределяется между ветвями.

Вспомнив, о какой задаче идет речь, я хмыкнул, после чего, взяв у него ручку, нарисовал на обороте номерка цепь.

— Смотри. Представь, что ток — это вода в трубах. Развилка — это два русла. Где труба уже, туда воды идет меньше. Вот твое сопротивление, вот развилка. Где ток будет сильнее?

— Э… Где сопротивление меньше, туда тока пойдет больше, значит… тут… — ткнул Пашка пальцем в бумажку, шевеля губами. — Так это ж… Это ж просто!

— Это и есть просто, Паш. Такие задачи так и решаются, сначала голову включи, реши, куда потечет вода, а формулы — потом.

Рыжий проследил всю цепь до конца и взвыл:

— Е-мое! Сказал бы ты мне это вчера, Ромыч, я бы уже был почти моряк! Ты заранее не мог? — спросил он с укором.

— Не мог, — «сознался» я. — Сам это только на экзамене понял.

Он кивнул с пониманием, после чего убежал искать Витька.

Тут я заметил Ясеневу. Она стояла в нескольких шагах, в тени у забора, причем, судя по всему, давно, а потому слышала все. Поймав мой взгляд, она вздернула носик и, не сказав ни слова, пошла к дверям.

Потом начался финальный экзамен. По русскому, и вот на нем я чуть не вырубился.

Не сразу, а примерно на втором часу. Организм мой, похоже, всю эту неделю работал в долг, и посреди изложения силы внезапно кончились. Как-то разом навалилась усталость, строчки поплыли, текст стал казаться то знакомым, то чужим, и вместо мозгов появилась вата.

Грамматику я к тому времени, слава богу, добил, а вот изложение висело переписанным наполовину.

Дальше работал на морально-волевых.

Я разбил остаток работы на перегоны. Пять минут на то, чтобы перечитать абзац. Пять минут — на переписывание. Главное было не съезжать со строки, а буквы я ровно и канцелярски выводил уже купленной выучкой. За неделю я успел много чего передумать про эту систему и ее прайс, но сейчас ее товар работал честно. И на том спасибо.