Пока нас тянули к хвосту «Оби», за окном проплыла маршрутная доска одного из ее вагонов: «Приазовск – Новосибирск». Потом сцепки лязгнули в последний раз, по перрону подошла группа с чемоданами, и началась посадка.

Первым поднялся высокий парень с аккуратной стрижкой. Он скользнул по мне взглядом, не поздоровавшись, и прошел в третье купе так, словно ездил в литерных с детского сада.

– Это Осокин Вадим, он из первого лицея, – вполголоса пояснил Гридин, отодвинувшись от окна. – Про него даже у нас в Кущевской знают. Три года подряд брал область по математике. До тебя, Гончаров, он тут главным умником области считался.

За Осокиным вошла девушка, на которую я обратил внимание еще на перроне, потому что не заметить ее было трудно: крепкая, полногрудая и фигуристая смуглянка с тяжелой черной косой через плечо. Поравнявшись с нашим купе, она оглядела меня с головы до ног и сообщила своим, не понижая голоса:

– Смотрите, тот самый. Из телевизора.

– А это Элени Пападаки, – снова шепнул Гридин. – Лена то есть. Про нее тоже слыхали. Она в уме семизнаки перемножает и делит, легенда математики. Язык у нее, говорят, тоже легендарный.

Следом прошел парень с гитарным чехлом за спиной: чехол был потерт на углах, вместо молнии шнуровка. Свой брат, значит.

– Ковальчук, – представился он, ни к кому отдельно не обращаясь. – Дима. Гитара не сдается в багаж, это я сразу говорю. Поедет со мной в купе, она есть не просит.

Дальше в дверях возник настоящий шкаф с перевязанной тесемкой коробкой, и в коридоре сразу стало тесно и уютно.

– Всем здравствуйте, меня зовут Мкртчян Арам, – пробасил он, аккуратно опустив коробку. – Тут пахлава, мама пекла. До Новосибирска она все равно не доживет, так что налетайте, кто смелый.

За Арамом шли две девушки. Первая представилась Аней Лемешко и тут же замахала кому‑то на перроне. Вторая еще с подножки спросила, в каком купе едет врач, чтобы сразу сдать медицинскую карту. Последним брел парень, который, кажется, спал прямо на ходу.

– Соболевский! Марк! – окликнула его женщина, поднявшаяся в вагон следом за ним. – Спать будете после сдачи медкарты.

Она уже представилась всем, надев белый халат прямо поверх платья:

– Руденко Лариса Матвеевна, врач сопровождения. Так, молодые люди, кто не услышал с первого раза! Медицинские карты сдаем мне. Жалобы на здоровье тоже мне, и желательно до того, как станет поздно.

Медкарты Руденко принимала у восьмого купе строго по списку.

– Бондарь!.. Галиева!.. Кац, ваша очередь!.. Крамаренко Людмила! – неслось оттуда по всему вагону, так что фамилии я выучил раньше лиц.

– Я, – отозвалась та, что спрашивала про врача, и протянула карту.

Очередь у восьмого купе быстро рассосалась, а тут и «Обь» почти незаметно тронулась, и Батайск уплыл назад вместе с водокачкой и маневровыми. Теперь нас было четырнадцать лучших выпускников области, не считая проводников, и в вагоне номер девять свободным осталось только одно купе.

Минут через двадцать по вагону прошла Руденко со стопкой анкет, сверяясь на ходу с какой‑то ведомостью. У нашего купе она остановилась.

– Ясенева, – зачитала она и подняла глаза от бумаг. – Кира Сергеевна?

– Да, – подтвердила Кира, отложив карандаш.

– Интересное кино. – Руденко перевернула лист. – А у меня вы, Кира Сергеевна, юношей числитесь. В посадочной ведомости в графе «пол» у вас стоит «М». Арсений Валентинович! Подойдите сюда, у нас находка.

Возникнув в проходе, Корнеев взял ведомость и поднял глаза на Киру.

– Так и есть, – нехотя признал он и поморщился. – Оператор в областном отделе, очевидно, ошибся.

Я покосился на Киру: та сидела очень прямо, молчала и слушала про себя‑юношу, сцепив пальцы на сборнике.

– Вот вас по этой ведомости и расселили, – подытожила Руденко.

– По разнарядке вышло два светлогорских юноши, – подтвердил Корнеев. – Талоны напечатали по тем же данным, а проводник сверил фамилии и места.

А мы с Кирой думали, что нас намеренно поселили вместе, как одноклассников. Ну нет, до такой толерантности в этом мире еще не доросли.

– Порядок в таких случаях простой, – продолжил Корнеев, уже глядя на меня. – Девятое купе у нас резервное и пока свободное. Гончаров, вы переезжаете туда, и вопрос закрыт. Возражения?

– Никаких, Арсений Валентинович, – сразу согласился я. – Вещей у меня немного.

– Вот и хорошо. Выйдите пока в коридор, Гончаров. Ясенева, а вас я спрошу отдельно про размещение.

Я вышел, дверь за мной никто не закрывал, так что слышно было все до слова.

– Мне с Гончаровым нормально, Арсений Валентинович, – ровно ответила Кира. – Мы с первого класса знакомы, вместе готовимся, он мне не мешает. А переселяться из‑за чужой ошибки мне будет неудобно. Если правила не запрещают, я останусь.

– Правила требуют, чтобы на такое размещение согласились оба соседа и сопровождающие в вагоне, – помедлив, проговорил Корнеев и повернулся к двери: – Гончаров, зайдите. Вы согласны остаться в этом купе?

Я шагнул обратно. Кира на меня не смотрела, но карандаш отложила. Первым порывом было все‑таки уйти в девятое: для меня она оставалась школьницей, да и разговоров вокруг хватало. Но решать за нее после такого ответа я тоже не собирался.

– Согласен, Арсений Валентинович.

– Лариса Матвеевна?

– Медицинских возражений нет, – отозвалась из‑за его плеча Руденко. – Ребята серьезные, вряд ли будут творить какие‑то глупости. К тому же Ясенева уже совершеннолетняя, да и Гончаров на подходе.

– Тогда решение я вношу в журнал, – заключил Корнеев. – Дверь купе в дневное время не запирать, чтобы потом ни у кого не было ко мне вопросов. Все, инцидент исчерпан.

– И спать по графику, – прибавила Руденко, собрав анкеты. – Медицине с вашими нарушенными циркадными ритмами воевать некогда, тут четырнадцать растущих организмов на один вагон.

Зрителей в коридоре к тому времени набралось человек пять. Лена Пападаки, наклонившись к Ане Лемешко, произнесла вполголоса, но так, чтобы расслышали все:

– А что вы хотели, конечно, Гончарову можно больше всех.

Отвечать я не стал, да и не имело смысла, так что просто вернулся в купе и сел к задачнику. За окном уже тянулась чужая, не наша степь. Эта была суше, ровнее и без единого деревца до горизонта.

После Сальска солнце легло на эту степь плашмя, и вагон занялся вечерними делами: у самовара выстроилась очередь со стаканами, Оксана вполголоса напевала у окна что‑то протяжное, Гридин в четвертом купе крутил свой приемник, вылавливая из треска далекие станции. Туда я и шел, когда меня окликнули.

– Гончаров, а расскажи, как это делается. – Лена Пападаки стояла в дверях третьего купе, скрестив руки, и зло улыбалась. – Мы все эти годы сидели над учебниками, занимались с репетиторами, зубрили, пока другие отдыхали на каникулах, а один человек учился спустя рукава, а потом за пару недель – бац! – и все выучил. Теперь его и по телевизору на всю страну крутят, и купе отдельное предлагают. Научи, а?

– Лена, подожди. – Осокин отложил задачник и, поднявшись с полки, спокойно вышел в коридор. – У меня вопрос проще и скучнее. Я с пятого класса езжу на областные олимпиады по математике, физике, химии и знаю всех, кто у нас действительно решает и чего‑то стоит. Так вот, на областной я тебя ни разу не видел, не говоря уже о том, что в списках призеров твоей фамилии никогда не было. А на Едином ты взял максимум и по математике. Где ты был раньше, Роман?

– Вопрос‑то законный, Гончаров, – поддержал от двери Ковальчук, пробегая пальцами по косяку, словно по грифу. – Ты не обижайся, я без наезда. Мне и самому интересно.

В коридоре стало тихо, только колеса стучали на стыках. Из четвертого купе высунулся Гридин с отверткой, у самовара замерла Оксана со стаканом, а из дальнего купе выглянул Арам. Под ребрами екнуло. Вопрос был хороший, и ответ у меня тоже имелся, только начинался он с того, что целую жизнь я прожил в другом мире, а для этих ребят такое объяснение не годилось.