Можно было, конечно, дождаться помощи от системы: полный курс плавания, снятие страха, что там еще отыщется в каталоге. Только этот долг я должен оплатить сам.

Раздевшись, сложил одежду на песок и направился к воде. Шел, едва передвигая ватные ноги и пытаясь унять колотящееся от ужаса сердце.

Зашел по щиколотку. По колено. Вода за ночь не остыла, но дыхание сделалось частым и рваным, судорожным. Сердце панически рвалось из груди. Прикрыв глаза, я постоял, дождался, пока оно слегка уймется, убедившись, что умирать никто не собирается, и пошел глубже. По пояс. По грудь.

Дальше дно уходило вниз. Туда я не полез, просто повернул вдоль берега и оттолкнулся там, где в случае чего мог встать.

Первые гребки вышли судорожными. Я хлебнул морской воды, закашлялся и чуть не повернул к берегу. Потом откуда-то из прошлой жизни, из бассейна, куда я ходил, пришел ритм: гребок, выдох в воду, вдох над водой. Тело слушалось, и дыхание выровнялось.

Я отошел от берега настолько, чтобы не доставать ногами, перевернулся на спину и замер, раскинув руки. Надо мной висело пустое утреннее небо, вода держала, и ничего страшного ни в том, ни в другом не было.

Обратно я плыл не спеша. У самого берега встал на дно и постоял по пояс в волнах, привыкая к простой мысли, что вода — это снова просто вода.

— Дальше я сам, Ромка, — сказал я вслух.

После чего обсох, оделся и пошел домой, где уже гремели посудой.

За завтраком я ел за двоих, потому что после купания голод проснулся зверский. Отец поглядывал на мои мокрые волосы, но спрашивать ни о чем не стал.

— И Кире помогай, если что, — спохватилась мать, провожая меня из кухни. — Директор же на весь зал сказал: вдвоем от школы едете. Вы там на весь город одни, а кругом чужие.

— Мам, это Кире-то помощь нужна? Скорее уж она меня на буксире потащит.

К поезду мы приехали за час, как предписывала бумага. На перроне пахло нагретыми шпалами и дымом, у столба с табличкой «Светлогорск» топтались голуби, и я сразу понял, что тихих проводов не получится. У зеленого литерного вагона с кремовой полосой по борту толпилось полкласса, и командовала погрузкой, конечно, Ирка Мавриди.

— Чемодан под нижнюю полку, сумку наверх, гитару отдельно, не кантовать! — распорядилась она. — Гончаров, у тебя какая полка? Нижняя? Значит, под свою и задвинешь.

Она же сунула мне конверт с теми самыми снимками на школьном крыльце, которые я так и не забрал из школы.

— Твои два экземпляра, Гончаров. Один тебе, а второй в Новосибирск повезешь, будешь показывать, какой у тебя замечательный класс.

— Покажу обязательно, Ир. Пусть завидуют, какие у нас девчонки красивые.

— Скажешь тоже, — фыркнула Мавриди. Потом уставилась на Наташку и вздохнула: — Сейчас-то чего ревешь?

— Я не реву, — открестилась Гурьева. — Солнце в глаза ударило.

— Гончаров, привези мне из Сибири кедровую шишку! — заорал через головы Зайченко.

Пришла и тетя Катя с первого этажа, хотя ее, кажется, никто не звал.

— От всего подъезда я Ромку провожать пришла, Оля, — объяснила она матери. — Велено передать, чтобы ехал спокойно. Мы уж тут за него всем домом болеем!

У того же вагона стояли и Ясеневы: Кира, ее мать и высокий сутулый мужчина в летней шляпе. Мавриди отнесла Кире ее конверт со снимками, а моя мать пошла знакомиться.

— Так вы, значит, Кирина мама? — обрадовалась она. — А пирожки вы ей в дорогу положили?

— Бутерброды, — растерялась та. — Она больше не съест.

— Какие бутерброды, трое суток ехать! Ромка, слышишь? Поделишься.

— Спасибо, не надо, — подумав, ответила Кира. — Я в поезде не ем.

— В поезде все едят, — отрезала мать. Кирина мама на это только кивнула.

Уполномоченный Госкомиссии, сухой мужчина с папкой, нашел нас в этой толпе сам.

— Гончаров Роман Петрович? — Он отметил меня в списке и вернул талон. — Документы и карточку результата держите при себе. Посадка за пятнадцать минут, из вагона до отправления не выходить.

Он двинулся дальше по перрону, к кучке незнакомых ребят с чемоданами, таких же, как я, только из соседних городов и районов.

Его место занял Пашка.

— Ромыч, ты там вернись с победой, понял? — потребовал он и потряс мою ладонь. — Я же теперь всем говорю, что мы с тобой десять лет за одной партой просидели!

— Врешь ведь, Паш, — улыбнулся я, вспомнив, что удалось узнать о настоящем Ромке по рассказам классной. — Нас Клавдия Петровна рассаживала чуть не каждый год.

— Для истории сойдет! — отмахнулся он и сунул мне тетрадь в клеенчатой обложке. — И вот еще. Распишись свежим числом, вроде как твой последний автограф перед олимпиадой. Потом дороже будет.

— Ручку тогда давай, дальновидный.

Из-за Пашкиного плеча выдвинулся Витек и оттер рыжего в сторону.

— Давай, Гончар. — Он пожал руку коротко, по-деловому. — Вернешься — я тебя квасом угощу домашним. Настоящим, холодным, из погреба, а не тем, что из ларька.

Директор подошел уже под конец. Сперва он отыскал в толпе уполномоченного и передал ему запечатанный конверт — характеристика и школьные бумаги, все как положено, — и только потом повернулся ко мне.

— Ну, вот и все, Роман, — сказал Семен Аркадьевич, пожав мне ладонь и не сразу отпустив. — Скажу коротко. Возвращайся с победой.

Обняв меня так, что хрустнули лопатки, мать сунула мне в руки сумку с провизией.

— Пирожки, яйца и курицу съешьте в первый же день, Ромка, испортятся! И звони с вокзалов, слышишь? На больших станциях переговорные есть, я узнавала.

— Ну, Ром. — Отец протянул руку и стиснул мою ладонь. — Телеграмму дай сразу, как доедете. Не домой, а мне на работу, в диспетчерскую: там быстрее принесут, я сам матери передам.

— Дам, пап.

— И вот еще что. Неважно, как там все пройдет. Ты нас с матерью уже сделал самыми счастливыми, когда родился, понял?

— Понял, пап.

Последней подошла Таська и, оглянувшись на мать, протянула мне «Аленку».

— Держи. Только ешь, когда будешь читать что-то интересное. Так вкуснее.

— Спасибо, Тась. С меня сибирский сувенир.

— Два, — деловито уточнила сестренка. — Тебя же почти две недели не будет. И книжки посмотри там интересные для меня.

Кира указание уполномоченного приняла буквально. Молча обняла мать, кивнула отцу и ушла в вагон, пока остальные еще прощались.

Проводница в отглаженном кителе сверила мой талон со своим списком и посторонилась, пропуская в тамбур.

— Наш поезд, молодой человек, отправляется минута в минуту, — предупредила она вслед. — На станциях от вагона далеко не отходить, догонять будете за свой счет.

Внутри литерный вагон оказался не чета обычным: ковровая дорожка во весь коридор, белые занавески, тишина.

Я нашел свое купе и откатил дверь.

Внутри было все под стать: две полки вместо четырех, лампа под матерчатым абажуром, на столике стаканы в тяжелых подстаканниках.

А еще там лежала стопка знакомых сборников. За ней, у окна, с карандашом в руке сидела Кира.

— Гончаров? — удивилась она, подняв голову. — Ну конечно. Кто же еще.

— Одноклассников, выходит, селят вместе? — спросил я, задвигая чемодан под полку.

— Городских — вместе, так уполномоченный распределил. — Кира подвинула стопку, освобождая мне половину столика. — Устраивайся. До Новосибирска ехать трое с лишним суток, все успеем. И позаниматься, и разобраться. В Новосибирске таких, как мы, будет тысяча. Один лишний балл может поднять тебя в итоговом рейтинге на десятки позиций.

— Ага, — согласился я, пристраивая гитару в угол. — Будем готовиться. Но на всякий случай предупреждаю сразу, что петь по заявкам не стану.

— Нужны мне твои песни, Гончаров. — Кира снова склонилась над сборником. — Задачи решай.

Поезд дернулся и мягко пошел. За окном поплыл перрон. Там мать махала обеими руками и что-то кричала, отец поднял ладонь, Пашка бежал за вагоном и тоже что-то орал, а Таська просто стояла и смотрела.

Потом перрон кончился, и мимо окна двинулся город: пакгаузы, портовые краны над заборами, водонапорная башня, дальний блеск залива с ниточкой Косы. Потом кончился и город, спрятавшись за лесополосой.