— Спасибо, Кира. Сама-то далеко по ним продвинулась?

— Достаточно, чтобы понять, как мало времени. — Кира придвинула к себе верхний сборник. — Все, Гончаров, не отвлекай меня. Считай, что нас тут двое и оба заняты.

— Молодые люди, — не отрываясь от формуляров, призвала к порядку строгая женщина за стойкой, — в читальном зале разговаривают шепотом. А лучше — никак.

Мы уткнулись каждый в свое. Больше почти не разговаривали, но зубрилось рядом с ней почему-то лучше. Кира щелкала задачи одну за другой, не поднимая головы, и отставать было стыдно.

Задачи из ее стопки поначалу шли туго: с виду школьные, а внутри у каждой второе дно. Зато и запоминались намертво, вместе с ходами, на которых я спотыкался. Под конец недели строгая библиотекарша Маргарита Павловна сжалилась и выдала мне половину стопки на дом.

После двадцатого июля, когда я занимался уже дома, в коридоре затрезвонил телефон. Звонил директор.

— Гончаров? Зайди в школу, тебе пакет. Из Новосибирска, между прочим.

В кабинете он выложил передо мной плотный конверт с гербом. Печать была сургучная.

— Расписывайся и вскрывай при мне, — велел Семен Аркадьевич. — Я, Роман, такой же любопытный, как и ты, только совесть не позволяет чужие письма читать. Хотя мог бы воспользоваться служебным положением.

В конверте лежали три бумаги. Первая была короткая: «Гончаров Роман Петрович допущен к участию во всесоюзном подтверждении результатов Единого испытания, проводимом с первого по пятое августа 2003 года в городе Новосибирске». Вторая была подлиннее: «При себе иметь: паспорт, карточку результата Единого испытания. Явка на вокзал не позднее чем за час до отправления, к уполномоченному Государственной комиссии по области».

— Вот это и есть главное, — постучал по строчке через мое плечо Семен Аркадьевич. — Он вашу группу до Батайска довезет, а там вагон прицепят к скорому «Обь», и соберется уже вся областная делегация. Дорога, жилье и питание — за счет комиссии, обратные талоны выдадут в Новосибирске. А согласие родителей на поездку несовершеннолетнего школа взяла заранее, когда мы отправляли материалы после областной проверки, так что об этом, Роман, не думай.

Третьей была плотная бумага с водяными знаками. Вверху стояла надпись: «Литерный талон. Предъявителю предоставляется место в литерном вагоне», ниже шли номер поезда, вагон и место, а под ними жирным шрифтом стояли дата и время отправления, двадцать седьмое июля, и дата прибытия, тридцатое.

— Литерный, — с уважением прочитал директор. — В мое время в таких вагонах одно начальство и ездило. Что ж, Роман, школьная часть на этом кончилась. Дальше все зависит от тебя.

Под ребрами екнуло. До этой минуты Новосибирск был чем-то абстрактным, а теперь у него появились номер поезда, вагон и место.

— Спасибо, Семен Аркадьевич. За все спасибо.

— Иди уже. — Он отвернулся к окну, но уши у него покраснели точно так же, как тогда, в машине, когда он вез нас с отцом из области. — И это… Вернешься — зайди, расскажешь. Не в газете же мне про своих учеников читать. Клавдию Петровну позовем, чайку попьем, да?

— Обязательно, Семен Аркадьевич, — улыбнулся я.

Дома талон изучили всей семьей. Поднеся его к лампе, мать потрогала водяные знаки.

— «Предъявителю предоставляется место в литерном вагоне», — вслух прочитала Таська все подряд, до типографского номера внизу. — Значит, тебя повезут отдельно от людей. Как посылку.

— Двадцать седьмое, понятно, — сказал отец, взглянув на дату, и пошел к антресолям за чемоданом. Оттуда донеслось: — Значит, собираться пора, Ромка.

— Я пока не могу, бать, — отмахнулся я. — Потом.

И вернулся к задачникам, только зубрежка не шла. Из головы не выходил Столяров, который тогда, в области, бросил мне уже в спину: «Таких результатов Испытание еще не видело. Надеюсь, ты не посрамишь честь области». Я тогда промолчал, потому что отвечать было нечего: ведь и сам не знал, зачем еду, мне просто велели.

А вот теперь знал точно. Ехал я не оправдываться и не отбывать номер. Я ехал выигрывать.

В пятницу закрыл последний сборник из Кириной стопки и отнес всю пачку обратно в библиотеку.

Вечером дома было тихо, только за стеной вполголоса переговаривались родители.

— … и носки шерстяные положи, Петь. Сибирь все-таки, а ночи там и в августе холодные.

— Положу, Оль, — отозвался отец. — Ты еще одеяло ему в чемодан утрамбуй. И ушанку не забудь, мало ли.

Таська за своей дверью шуршала страницами.

Утром в субботу мать раскрыла на моей кровати чемодан и первым делом уложила на дно свитер.

— Носки шерстяные, две пары, — отсчитала она, добавляя сверху. — И куртку бери, Ромка, не спорь. Это же Сибирь, там и летом ночи ледяные.

— Мам, я на неделю еду, — напомнил я. — В Новосибирске сейчас такое же лето, ну, может, на пару градусов прохладнее нашего.

— Вот на эти пару градусов и оденешься.

Спорить я не стал, потому что мать в такие минуты слышала только себя. Зато отец, заглянув по дороге на кухню, оценил растущую гору вещей и молча переложил половину обратно в шкаф.

— Петь! — возмутилась мать. — А если там холода ударят?

— Не декабрь там, Оль, а июль-август, — отозвался отец, вернув на полку и одеяло, которое я проглядел. — Будет мерзнуть — купит что-нибудь. Он у нас теперь парень с деньгами, сотня Черкасова так и лежит нетронутая. Возьмет с собой, мало ли.

Со второй сумкой вышло хуже, ведь в нее мать укладывала еду. Пирожки с картошкой, пирожки с яйцом, вареные яйца, огурцы, помидоры, зеленый лук, чеснок, отварная курица, соль в спичечном коробке. Сумка росла на глазах и к обеду перестала закрываться.

— Мам, нас же там кормить будут, — попробовал я. — За казенный счет, в бумаге так и написано.

— Знаю я, какое оно, казенное, — постановила мать, утрамбовывая очередной кулек. — Поешь домашнего, потом спасибо скажешь.

После чего она принесла из своей комнаты плоский деревянный футляр с крышкой на пазах.

— А это от деда, на удачу. Сам выстругал, ручки складывать.

Футляр я уложил в чемодан, поверх документов.

Гитару собрал сам: протер деку, ослабил струны, чтобы не повело в дороге, и застегнул чехол на все пуговицы.

— А гитара тебе там зачем? — удивилась Таська, следившая за сборами с порога. — Ты же на олимпиаду едешь, а не на конкурс песни.

— Поезд идет трое с лишним суток, Тась, — объяснил я. — Учеба учебой, но живому человеку нужно иногда подышать, понимаешь?

Таська посмотрела на меня удивленно, потом кивнула.

— Извини, Ром. Просто не все во дворе радуются за тебя. Некоторые ждут, что ты провалишься.

— Не провалюсь, — пообещал я.

Вечером, когда сумки выстроились в коридоре, отец позвал меня на кухню, выложил на стол деньги и разделил их на три кучки.

— Смотри, Ром. Одну часть клади в кошелек и держи на виду. Вторую спрячь во внутренний карман, к документам. Ну а третья — это твой НЗ, спрячь в носок, на самое дно чемодана. — Он пододвинул кучки ко мне по одной. — В дороге всякое бывает, а так хоть весь капитал разом не потеряешь.

— Пап, там же литерный вагон. Небось и охрана имеется.

— Охрана охраной, а порядок порядком. — Отец поднялся и уже от двери добавил: — Мать не учи, пусть собирает как знает. Ей так спокойнее, а ты не надорвешься, если на пару кило больше потаскаешь.

В воскресенье я проснулся раньше будильника и, стараясь не скрипеть дверями, выбрался из дома.

Город еще спал. Я прошел пустыми дворами, мимо закрытого киоска, и оказался на Косе. Утренняя вода была спокойная, и на всем берегу ни души.

Тут, у этой воды, тридцать первого мая кончился Ромка. Я жил в его доме, носил его имя и обнимал его мать, а сюда за все лето так ни разу и не зашел дальше сухого песка. Даже на дне рождения Пашки сидел спиной к воде. Долг висел на мне с самого первого дня, и уезжать с ним я не хотел.