– Держи. Ты вчера оставил на корте, я забрала.

– … Спасибо. – Боря взял ракетку, не поднимая глаз.

– Ты с Гришей поговорил?

– Деньги я отдам, о чем еще говорить?

– Деньги ты Гончарову проиграл, – ровно сказала Нина. – А удочку сломал Грише. Это разные долги, Боря.

– Нин, не начинай с утра, а?

Он ушел, толкнув дверь плечом. Нина посмотрела ему вслед, а я беззвучно поставил свой стакан в мойку и ушел. Этот разговор был не для моих ушей, я и так услышал лишнее. Похоже, Нина оставалась единственной, кто еще пытался с Борей разговаривать.

Ланская догнала меня на дорожке к экзаменационному корпусу, где сосны еще держали ночную прохладу.

– Роман, подожди. Я тебя с завтрака поймать не могу.

С уха у нее свисал наушник, тонкий провод уходил в карман куртки. Мини‑диски я уже видел – дядя Толик таскал их в портфеле, по три пятьдесят за штуку, – а вот плеер к ним у нас в городе еще поди найди. Столичная экипировка.

– Поймала, – улыбнулся я. – Привет, Нина. Спрашивай, раз догоняла.

– Да вот хочу понять кое‑что. Весь вечер ты играл как человек с поставленным ударом, а потом вдруг разучился попадать по мячу. Тебе надоело со мной играть, и ты включил клоуна, чтобы закончить?

– Нет, Нин. Я не так хорош, как ты почему‑то решила.

– Не хочешь говорить – не говори, – усмехнулась Нина. – Только не делай из меня дурочку, ладно? Я с детства на корте и уровень человека могу определить еще до подачи, по позе и движениям. Вчера я видела большого мастера, который вдруг стал изображать неумеху.

Ответить на это было нечего, да и врать не хотелось. Впрочем, и больших переживаний по поводу своего фальшивого умения играть в большой теннис я тоже не испытывал. Снова на корт меня никто не затянет, а раз в год и палка стреляет. Нормальное объяснение моей вчерашней победе над Борей. А нашу с Ниной игру вообще никто не видел.

Так что я промолчал, а Ланская кивнула и сменила тему:

– Но все равно спасибо за вчера. Не за Борю, – уточнила она, заметив мое лицо. – За игру. Ты перестал бить навылет и держал розыгрыш, чтобы мне было с кем играть. Думал, не замечу?

– Надеялся. Я из‑за тебя рыбалку пропустил, между прочим. Должен же был вечер отработать.

– Врун ты, Роман, – беззлобно сказала Нина.

– Бывает, – согласился я.

– Сегодня химия, – глянула она на меня искоса. – Ты как с ней – готов?

– Еще вчера боялся ее больше всех остальных, – сказал я чистую правду. – А сегодня проснулся – и перестал. Выспался, наверное.

– Вот и не бойся, – решила Нина. – Удача любит смелых. Удачи, Роман.

У корпуса нас заметила Кира, кивнула Нине, потом обратилась ко мне:

– Осокин всех собрал, ждем одного тебя. Ты идешь или у тебя дела?

– Иду, – сказал я. – Какие у меня еще могут быть дела в день химии?

– Да вот и я вижу, ребята, что между вами какая‑то химия, – хмыкнула Нина, после чего коротко попрощалась и свернула к своим.

Кира развернулась и пошла первой, чуть быстрее, чем требовалось. Я окликать или объяснять что‑то не стал – что можно объяснить, когда и сам ничего не понимаешь.

А в холле Осокин вовсю гонял наших по самым больным местам. Гонял коротко и без лекций – вопрос‑ответ.

– Буферные растворы, – сказал он. – Почему при разбавлении водородный показатель почти не плывет? Роман?

– Смотря по тому, насколько разбавляем, – ответил я раньше, чем успел подумать. – Пока концентрации кислоты и соли много больше константы диссоциации, их отношение при разбавлении не меняется и показатель стоит на месте. При совсем сильном разбавлении приближение ломается: начинает влиять автопротолиз воды, так что…

Я осекся. Гриша смотрел на меня, приоткрыв рот. Аня перестала листать тетрадь. Осокин на секунду задержал карандаш над своим листком, потом кивнул:

– Продолжай, Роман.

– Проще говоря, – сказал я, сбавляя темп, – вода разбавляет кислоту и ее соль одинаково, поэтому их отношение не меняется. А показатель у буфера сидит именно на этом отношении. На экзамене хватит вот этого, без оговорки про предельное разбавление.

– Вчера бы так, – сказала Кира, не поднимая головы от конспекта.

Я промолчал и в этот раз.

– Ладно, едем дальше… – Осокин, еще раз недоуменно на меня глянув, постучал карандашом по листку и погнал по мелочи: гидролиз, ряды напряжений, качественные реакции.

Наши отвечали вразнобой, но держались, и с каждой минутой Осокин кивал все спокойнее.

– Вадим, а можно я сегодня просто сяду рядом с Гончаровым? – подал голос Кац, и ребята заржали.

– Я бы и сам не отказался, Яша, но тут уж как повезет, – улыбнулся Осокин и подытожил, убирая листок: – Все, готовы. Больше никого не трогаю, а то перегреетесь. Пошли.

У дверей зала Гриша поймал меня за рукав:

– Ни пуха, Ром.

– К черту, Гриш. И тебе. Железо помнишь?

– Двухвалентное – светло‑зеленое, трехвалентное – ржавое, – отчеканил Гриша, как детсадовец стишок Деду Морозу. – Всю ночь снилось это чертово железо…

В зале инструктор с повязкой дождался, когда за нами запрут двери, и объявил порядок:

– Работа по химии. Продолжительность – три часа. На ваших столах серый лист – дополнительная задача Большого жюри: до десяти баллов в итоговый рейтинг, на подтверждение не влияет, решать не обязательно. Порядок прежний: сначала подтверждающая часть, конкурсные задания до отдельной команды не открывать. Вопросы? Нет вопросов. У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок.

Серый лист лежал справа от бланков – плотный, чуть темнее остальных. Я тронул его уголок и отложил, потому что до него еще надо было дожить.

Минуту тишины я потратил не на мысли, а на то, чтобы унять руки. Инструктор прошел вдоль рядов, поправил кому‑то съехавшую стопку бланков, вернулся к дверям и кивнул: начали.

Потянув руку к конверту, я поймал себя на том, что боюсь. Причем опасался я не провала, а как раз наоборот. Не по себе мне становилось от мысли о том, что приготовила чертова система.

Узнал на первом же задании подтверждающей части. Равновесие: куда оно сместится, если поднять температуру и сбросить давление. Вчера я бы вспоминал правило, как телефонный номер давно забытого знакомого, то есть со скрипом и гадая, не ошибся ли в последней цифре. Сегодня за вопросом я видел всю картину сразу – тепловой эффект, число молей газа – и не угадывал ответ, а знал. Как будто всю жизнь читал по слогам, и вдруг буквы сами сложились в слова. Так хороший врач видит все болячки пациента по результатам анализа крови. Или даже по внешнему виду и походке.

В общем, подтверждающую часть я прошел, даже не задумываясь. Закончил и не заметил.

Отдельную команду на конкурсные пакеты дали только часа через полтора, и тогда по залу прокатился треск вскрываемых конвертов, а тишина сделалась другой, рабочей.

В конкурсной встретилась цепочка превращений на полстраницы – та самая, с железом, что снилась Грише всю ночь, – и в моей голове она сама разложилась по переходам: где меняется степень окисления, почему на третьем нужна именно кислая среда и откуда берется светло‑зеленый раствор. В расчетной я дважды проверил размерность и заряды, но не потому, что сомневался, а потому, что привычку всей взрослой жизни не отменишь даже уверенностью в купленных знаниях.

Через двадцать минут после вскрытия конкурсных пакетов вся работа была решена. Я пока не торопился ее сдавать – прошелся по коэффициентам, по знакам, по округлению, перенес ответы начисто и проверил перенос. Если нигде не закралась описка, это было сто из ста.

Но никакой радости я по этому поводу не испытывал. Вчерашнюю матрицу я сам дожимал час, вылез из нее мокрый и потом полдня ходил гордый, как школьник. А здесь просто прошел по прямому коридору, в котором для меня заранее включили свет, и даже вспотеть не успел. Да, все строчки в работе написала моя рука. Вот только рука в данном случае – единственное, что было моим. Ведь обесценились даже мои собственные знания, полученные этим летом при подготовке.