– А ты почему с ним играешь, если он такой?

– Потому что здесь он единственный, кто держит мяч дольше трех ударов. Я сюда, помимо экзаменов, не гулять приехала, каждый вечер тренировки. Дома у меня тренер, а здесь приходится играть с тем, кто есть. Теперь вот, может, буду выбирать. – И она улыбнулась. – Еще?

Я охотно кивнул и принял стойку.

– Слушай, а где ты так научился принимать? – спросила она после следующего размена. – Удар поставленный, по мячу видно. Так любители не бьют.

– Если скажу, что нигде, поверишь?

– Нет.

– Вот и я себе не верю, – сказал я.

Нина посмотрела на меня долгим взглядом, ничего не сказала и подала.

А потом, посреди очередного размена, чужое мастерство просто кончилось. Случилось это ровно через час, секунда в секунду, как и было написано в окне. Мяч от моей ракетки ткнулся в сетку, а по следующему я и вовсе промахнулся.

– Устал? – спросила Нина.

– Кончился завод, – почти не соврал я. – Все, дальше я тебе не партнер. Разве что мячи собирать.

Нина, не поверив, подала еще раз. Я промахнулся, и она вдруг рассмеялась:

– А вот теперь верю, что нигде не учился. Странный ты человек, Роман. Но играть с тобой интереснее, чем с Борей.

Солнце тем временем сползло к соснам, и тени от ограды вытянулись через весь корт.

В этот момент послышались голоса – от корпусов вниз по дорожке шли наши приазовские девушки, вся компания: Альфия, Оксана, Кира, Ленка Пападаки, Аня и Люда. Шли быстро и при этом оживленно говорили, издалека было понятно, что несут какую‑то новость, от которой их прямо распирает.

Первой нас увидела Альфия и приостановилась. За ней встали остальные.

Мы с Ниной стояли по разные стороны сетки, с ракетками, оба раскрасневшиеся, посреди пустого вечернего корта.

– Сотня! – опомнилась Оксана и закричала на весь корт: – Гончаров, у тебя сотня по математике! Только вывесили! И у Осокина сотня! И у Вяземского тоже сто, так что разрыв ваш как был три балла, так и остался! А у Киры девяносто шесть! Мы у Корнеева отпросились, решили за вами сходить…

Она договорила и осеклась.

А Ленка неторопливо перевела взгляд с меня на Нину, потом обратно и уперла руки в бока.

– Женщина на рыбалке – клева не будет, значит, – сказала она. – То‑то ты, Гончаров, до воды не дошел. Смотрю, у тебя и здесь клюет.

Крыть было нечем, и я просто развел руками. Засмеялись все, даже Кира.

– Доигрывайте, спортсмены, – смилостивилась Пападаки. – Только недолго, а то наших к восьми уполномоченный ждет в холле.

– Мы уже закончили, – сказала Нина и подобрала со скамьи Борину ракетку. – Занесу ему, а то без нее не уснет. Спасибо за игру, Роман. Завтра расскажешь, откуда у тебя такой прием. Или не расскажешь.

– Скорее второе, – сказал я.

– Я так и думала, – улыбнулась Нина, кивнула девчонкам и пошла вверх по дорожке с двумя ракетками под мышкой.

А мы неспешно пошли к нашим рыбакам. Оксана пристроилась рядом и допытывалась на ходу:

– Нет, ну а чего она? А ты чего? Гончаров, ну расскажи, жалко тебе, что ли! Как так вообще вышло, что ты с этой столичной фифой вдруг оказался? Ты что, в теннис играть умеешь?

– Оказалось, что немного умею, так что поиграли с Ниной, Оксан.

– В теннис поиграли, надо же, – передразнила Пападаки. – Смотри, Ромка, пойдешь так однажды на рыбалку – и женишься.

Я дежурно посмеялся, а девчонки впереди даже не отреагировали: то ли правда не слышали, то ли сделали вид.

– … а если электролиз дадут, я только рада буду, – говорила Кире Аня, не оборачиваясь. – Я его наизусть выучила.

– Электролиз тебе никто не даст, а гидролиз дадут точно, – отвечала Кира. – Повтори с вечера, я серьезно.

Сама она за всю дорогу ни разу не обернулась, а на шутку Оксаны ответила так коротко, что та отстала. Заговаривать с ней я и вовсе не рискнул.

Метров через сто мы увидели рыбаков, которые возвращались в корпус. Впереди шагал Гриша и еще издали развел ладони на полметра:

– Ерш! Во‑о‑от такой! Еле вытащил! Ну, может, чуть поменьше. Отпустили мы его, пусть растет.

– Плотвичек да окушков наловили, – доложил Миша. – Отпустили вместе с ершиком Гриши.

Однако подробности рыбалки девчонок совсем не интересовали, особенно после того, как длинный язык Гриши выдал детали спора с Борей. То есть Ленка просто закинула удочку невинным «а Ромка с Ниной в теннис играл, пока вы рыбачили», и дальше Гриша сам размотал всю историю, добавив туда столько эмоций, что вышла эпическая битва богатыря Ромы против длиннорукого вражины Бори из‑за сломанной удочки.

А в корпусе нас уже ждал Корнеев с блокнотом наготове.

– Двадцать ноль‑ноль, все четверо вернулись, живые и даже никто не промок, – отметил он, оглядев нас. – Про улов можете не докладывать, Шульга, по лицу вижу. Отбой по расписанию, молодые люди: завтра у вас последняя работа, извольте выспаться.

На лестнице Гриша придержал меня за локоть.

– Ром, а завтра химия… Мне аж кусок в горло не лезет, честное слово.

– Прорвемся, Гриш. Осокин в нас эти цепочки намертво вбил. Ты главное про свое железо помни – и спать.

Спать. Легко сказать.

– Ты бы видел, Ром, какой у Димы окунь сорвался, – рассказывал Мишка уже из‑под одеяла. – Огромный, с локоть не меньше! А Гриша со своим ершом прощался, как с родным… А червей местным пацанам отдали, они там до темноты сидеть собирались…

Потом он начал пересказывать байку местных про огромную щуку, которая может руку перекусить, и на середине уснул. В отличие от меня.

Этажом выше еще ходили и смеялись, там, видимо, девчонки праздновали хорошие результаты.

Студгородок укладывался долго, нехотя, как в последний вечер каникул. Где‑то там, в невидимом личном кабинете, для меня уже было оформлено следующее персональное предложение – то самое, без права отказа. Я даже позвал ее сам, одними губами: ну, чего тянешь? Показывай, что ты мне приготовила.

Тишина. Ни окна, ни строчки. Система не торопилась.

Думать о том, что она затребует, я не хотел, с ее фантазией все равно не угадаешь, а накручивать себя перед последней работой – последнее дело. Завтра химия. Вот сдам ее своей головой, на базе летней подготовки, а там и посмотрим, кто кому и что должен.

Уснул я уже за полночь, и снилась мне какая‑то ерунда – теннисная сетка, поплавок и серые строчки поверх всего этого.

А проснулся оттого, что перед глазами высветилось серое окно.

Не то, что с занавеской, под которым сопел на своей койке Мишка, а то самое, системное. Оно висело в темноте под потолком и терпеливо ждало, пока я разлеплю глаза. Глянув на часы, я увидел, что до звонка будильника оставалось минут десять. Гридин еще сопел.

Надо мной нависал текст:

Персональное предложение.

Наименование: полное владение предметом (химия).

Уровень: профессор.

Оплата: выполнение обязательных заданий системы.

Количество: 14.

График: одно задание в сутки.

Период: 06.08.2003–19.08.2003 включительно.

Содержание очередного задания раскрывается в момент выдачи.

Отказ, замена и перенос не предусмотрены.

Статус: принято автоматически.

Основание: ранее зафиксированный способ оплаты.

Кнопок внизу не было. Ни «Принять», ни «Отклонить» – вообще ничего.

– Ты совсем стыд потеряла? – шепотом спросил я темноту. – Хоть бы для приличия спросила, согласен ли я.

– М‑м? – заворочался за занавеской Мишка. – Кто потеряла, Ром? На что согласен?

– Никто, Миш. Приснилось мне что‑то. Спи.

– А‑а, – умиротворенно согласился он и засопел дальше.

У его койки стояли кеды, до сих пор пахнущие рекой.

Я сел на кровати и уставился на кружку на столе. Обычная кружка с белесым налетом по стенке, я из нее чай пью четвертый день. И вдруг я понял, что знаю про этот налет все: что это карбонат кальция; в воде он ехал сюда гидрокарбонатом, а при кипячении развалился на карбонат, воду и углекислый газ, потому и осел; а снимается он кислотой – хоть лимонной, хоть уксусной, – главное, слабой, потому что кружка эмалированная. Знание не всплывало из памяти, как всплывает выученное. Никакого озарения, никакой боли или чужих лекций в голове – я задал себе вопрос и получил ответ, вот и вся механика. Оно просто было, как в прошлой жизни понимание, почему гудит подшипник: спроси – отвечу, не спросишь – лежит и не мешает.