Я кивнул:

– Играй, Боря. Подача твоя.

Нина молча протянула мне ракетку, и правая ладонь сама нашла удобную полузападную хватку, а левая придержала ракетку за шейку – бог ты мой, пять минут назад я и слов таких не знал.

Первую подачу Долгорукова я прочитал еще до удара, по тому, как ушла в сторону рука с мячом, стало понятно, куда она ляжет. Тело уже было там. Встреча, короткий сухой щелчок – и мяч ушел от меня по линии, навылет. Боря даже не двинулся. Он, по‑моему, не сразу понял, что розыгрыш кончился.

– Ноль – пятнадцать, – сказала от ограды Нина, потому что Боря объявлять не спешил.

– Есть! – хрипло выдохнул за оградой Миша.

– Тихо ты, – осадил его Гриша, хотя сам от азарта аж подпрыгнул. – Не сглазь.

Следующий мяч Боря подал уже со злостью, под левую – левая рука сама съехала с шейки на ручку, и хватка перестроилась под двуручный бэкхенд. Я вернул мяч глубоко под заднюю линию. Боря погнал меня в угол, но я поймал его на противоходе, и он, разворачиваясь, сорвал удар в сетку. На третьем розыгрыше он пошел к сетке накрывать… и чужое мастерство во мне перебросило его свечой, в полуметре от задней линии. А четвертый розыгрыш вышел длинным – начавший паниковать Боря бил старательно, без фокусов, просто чтобы не отдать. Я катал мяч из стороны в сторону, и в какой‑то момент у Бори открылась вся левая половина. Кисть с заемным мастерством знала угол, и мяч лег в линию, поднял облачко белой пыли и укатился к ограде.

– Гейм, – сказала Нина и добавила с той же судейской беспристрастностью: – Гончаров.

Парни за оградой завопили так, что я чуть не оглох. Но сам я ни радости не ощутил, ни куража, ни даже злорадства. Заемное мастерство отработало свое, а я постоял рядом. В компьютерных играх это называлось читерством: врубил чужой код и играешь на уровне, которого не заслужил. Слышал, что Нина за свою технику платила годами тренировок на корте с шести лет. Да и сам Борис оттачивал мастерство потом. А я свой гейм купил. Потому и радости никакой.

Разве что… мы же спокойно шли мимо, на рыбалку. Долгоруков решил в который раз унизить нас, но в итоге сам сел в лужу. Так что пусть совесть мучает его, а мне за эту победу еще предстоит расплачиваться.

Боря с пылающими ушами подошел к сетке и долго подбирал слова. Не подобрал, а потому молча вытащил из кошелька десятку и пятерку и протянул мне.

– Остальное верну до конца подтверждения, – прохрипел он. – При себе не имею всей суммы.

– Это необязательно, Боря, – сказал я.

– Долгоруковы всегда отдают долги, – с угрозой в голосе сказал он. – Запомни это, Гончаров.

Потом подхватил куртку, швырнул свою ракетку на скамью и ушел, не сказав ни слова ни нам, ни Нине, и вскоре его долговязая фигура исчезла за соснами.

– Ром, – осторожно заговорил Гридин, глядя на меня во все глаза. – Ты где так научился? У вас в Светлогорске, поди, и кортов нет!

– Есть, – не согласился я, вспомнив встречу с компанией Трубецкого на Косе. – Но тут дело не во мне. Боря вообще не напрягался поначалу, думал, одной левой справится, а когда не получилось, начал злиться и допустил ошибки.

– Злой Ромка был, – заметил Ковальчук. – Как Долгоруков Гришину удочку сломал, у Ромы прям глаза загорелись, я видел. Думаю, злость за него и сыграла.

– Может и так, – пожал я плечами. – Сам не ожидал, если по правде.

– Злость… – недоверчиво повторил Мишка. – Мне бы на химии так завтра разозлиться.

Окно системы не заставило себя ждать.

Аренда активна: 00:47:12…

Оплата зафиксирована: следующее персональное предложение будет принято автоматически.

Отмена условиями обслуживания не предусмотрена.

Ладно, счет придет – тогда и посмотрим, кто кого. А сейчас у меня тут был человек с чужой сломанной удочкой, и его беда, в отличие от моей, решалась прямо сегодня.

– Гриша. Иди сюда. Держи.

Я протянул ему обе купюры. Он посмотрел на деньги, на меня, и руки у него не поднялись.

– Ром, ты чего… Это же твой выигрыш.

– Заработанный на твоей удочке. Я тебе перед геймом что говорил? Ставят только свое. Вот и запомни это не головой, а деньгами, так надежнее. Сначала купишь студенту замену, такую же или лучше. Потом – гостинцы родне, раз уж деньги завелись. А вот извиняться пойдешь сам, без меня. Скажешь как есть: поставил чужую вещь на спор, вещь сломали, вот замена, простите дурака. Это твоя часть работы, Гриш, и ее за тебя никто не сделает.

– Скажу, куда ж я денусь… – сказал Гриша. Уши его горели, но смотрел он уже не в покрытие, а на меня. – И я верну, Ром. Все пятнадцать, до копейки. У меня дома заначка есть, с путины.

– Вот дома и сочтемся, долг не горит.

– Кстати, а Долгоруков‑то аж пять сотен на кон поставил! – вспомнил вдруг Гридин. – Это же какие деньжищи! Ты как с него их стребуешь‑то, Ром?

– Да брось, – отмахнулся я. – Не буду я ничего требовать. Захочет отдать – скажу, пусть лучше в детский дом переведет, а мне его деньги на фиг не сдались.

– Кто его вообще просил удочку ломать? – вздохнул Гриша. – Могли бы просто на нее сыграть.

– Между прочим, спортивный отдел в торговом центре работает до шести, я вывеску видел, когда нас на экскурсии мимо возили, – подал голос Ковальчук, взглянув на часы. – Это, считай, по пути, крюк небольшой. Успеваем и туда, и на рыбалку. Посидим у заводей часок, да и рванем назад, как Корнееву обещали.

– Точно! – встрепенулся Миша. – Гриш, пошли, вместе выберем. И обломки забери: покажешь тому студенту, что не потерял, а сломали.

Гриша бережно подобрал обломки, приладил их к остальным удочкам, и втроем они двинулись дальше: впереди Гриша, за ним Миша с хлебом и банкой червей, замыкал Ковальчук.

– Ром, а ты? – обернулся Миша.

– Догоню. Или на берегу встретимся, дорогу вы теперь знаете.

Никого догонять я не собирался. Пока говорил с парнями, заметил, как разочарованно убрала свою ракетку Нина. Похоже, я увел у нее и партнера по игре, и половину тренировки. А ведь у меня еще оставалось сорок минут арендованного чужого навыка.

Нина уже собирала мячи у ограды, когда я кивнул на скамью, где лежала брошенная Борина ракетка.

– Сыграем? А то партнер твой ушел не попрощавшись. Только мне бы ракетку…

– Бери Борину, я ее потом занесу, он за ней все равно явится, – предложила Нина. – Под мою ответственность.

Я взял ракетку, девушка отошла к линии, а я предложил:

– И подавай лучше ты. Принимать я, как выяснилось, умею, а с подачей у меня пусто. Не спрашивай почему – все равно не объясню.

– Вот и проверим, – усмехнулась она.

Играл я расслабленно, убрав почти все, что умело чужое мастерство: не резал, не бросал свечи, не бил по углам, а держал мяч длинно и ровно, возвращая его туда, откуда Нине было удобно атаковать. Кажется, она что‑то заподозрила, а то и разобралась в этом к третьему розыгрышу – стрельнула взглядом через сетку, но промолчала.

А потом пошла настоящая игра, с разменами по десять ударов, и мне было попросту хорошо: мяч стучит, дыхание работает, голова пустая. Если бы не висело где‑то на краю сознания, что в любой момент система вернется с предложением, от которого я не смогу отказаться, вечер был бы прекрасен.

– Вот теперь похоже на игру, – сказала Нина в перерыве, поймав мяч ладонью. – А то Боря последние полчаса выяснял отношения вместо тенниса. Со мной, с вами – со всеми подряд.

– А чего он сегодня такой заведенный? – чуть запыхавшись, спросил я.

– Ненавидит проигрывать, – просто ответила Нина. – Сегодня мне влетел, вчера – тебе, Юсупов рассказывал, да и результаты подтверждения у него хуже, чем у всех ваших приазовских. А сегодня, видно, сам себе все это припомнил и взбеленился. – Она глянула в ту сторону, куда ушел Боря. – Он себе сегодня не помог. Совсем. Только хуже все сделал. Теперь еще и долг на нем висит, и вряд ли он про это расскажет дома. Значит, придется выкручиваться.