— Иди ко мне. Я тебя удержу. Мы пойдем вместе.

Катя сделала один робкий шаг, другой, пока наконец не коснулась его ладоней. Вода дошла до колен, потом до бедер. Она шла медленно, цепляясь за Ванькины руки так, будто они и правда были ее единственной опорой. Иван замер на месте, встречая ее. И когда Катя подошла совсем близко, туда, где вода скрыла ее почти по грудь, — она сразу обхватила его за шею.

— Плохая идея, — повторила Катя нервно, со смешком. — Я только и думаю, как бы не утонуть.

Ванька притянул ее к себе ближе, чувствуя, как колотится ее сердце — часто, испуганно.

— Я тебя держу, — тихо сказал он ей почти в самые губы. — А потом кивнул в сторону берега, где в беседке хлопотали Гарик с Наташей, где Полинка гонялась за Ваксой. — Думаешь, нас оттуда видно?

Катя машинально обернулась. Солнце дробилось в воде золотыми бликами, голоса с берега доносились приглушенно, словно издалека. Все казалось размытым, ненастоящим — кроме Ванькиных рук на ее талии.

И в тот момент, когда она снова повернулась к нему, Иван поцеловал ее.

На этот раз иначе.

Не осторожно, как вчера, не с той хрупкой неуверенностью, будто счастье может исчезнуть от одного лишнего движения. Теперь в поцелуе было что-то теплое, тянущее, почти жадное. Так целуют после долгого ожидания, когда уже невозможно держать чувства внутри.

Катя невольно прижалась к нему крепче.

Прохладная вода качнулась вокруг них, задела кожу, но рядом с Ванькой все равно было жарко. Его ладони на ее талии держали уверенно и бережно одновременно, и страх — озера, глубины, неизвестности — вдруг отступил, растворился где-то между солнечными бликами, плеском воды и этим поцелуем.

Остался только — он, Ванька.

Когда они наконец отстранились, Катя еще несколько секунд не открывала глаза.

— Ну что, теперь страха нет? — прошептал Ванька.

Катя посмотрела на него растерянно, слишком открыто для человека, который обычно умел шутить в любой ситуации.

— Есть, — выдохнула Катя. — Но другой.

— Какой?

Она улыбнулась едва заметно.

— Что этот поцелуй закончится… и больше не повторится.

Ванька даже не дал ей договорить — просто снова притянул к себе.

Потом он учил ее плавать. Держал под животом, пока она брыкалась и отфыркивалась, отпускал на секунду и тут же снова подхватывал, когда Катя начинала паниковать. Она то хохотала, то возмущалась, то цеплялась за него обеими руками, обвиняя в покушении на свою жизнь, а через минуту уже сама требовала:

— Еще раз! Только не отпускай!

Вода вокруг них ходила кругами от брызг и смеха. Даже Полинка с берега пару раз кричала, что Катя «уже почти русалка».

Наконец Катя устала. Обняла Ваньку за шею, переводя дыхание, прижалась мокрой щекой к его плечу — и вдруг замерла.

— Вань… смотри.

У старой ивы, чьи длинные ветви почти касались воды, на толстых веревках висели качели — простая деревянная доска, потемневшая от времени и озерной влаги. Ничего особенного. Но почему-то от одного взгляда на них внутри сразу становилось легко, почти по-детски радостно.

— Давай покачаемся! — Катя тут же оживилась. Она выскочила на берег, отжимая волосы, и поманила Ваньку за собой.

Когда уселась на доску и обхватила веревки руками, скомандовала:

— Толкай!

Ванька встал сзади и начал раскачивать. Сначала осторожно, потом сильнее. Катя взлетала над водой и каждый раз визжала, когда доска возвращалась назад.

— Давай со мной! — крикнула она.

— Там двоим не поместиться…

— Поместимся!

Он сел с краю, обхватив ее за талию, и они закачались вместе — вверх и вниз, вверх и вниз, над серебряной водой, под шелестом ивовых ветвей.

— Значит, ты все-таки хочешь стать пилотом? — спросила Катя, когда они снова качнулись к озеру. — У нас ведь даже училища такого нет.

Ванька не ответил сразу. Только сильнее оттолкнулся ногой от земли.

— В Питере есть, — сказал он наконец.

— Значит, уедешь?

Вопрос прозвучал легко, почти между делом. Но Катя почему-то перестала улыбаться.

Качели замедлились. А потом и вовсе остановились.

— Наверное… надо бы, — Иван пожал плечами. — Я уже который год собираюсь.

— И что мешает?

Он усмехнулся — коротко, без радости.

— Постоянно что-то.

Катя повернулась к нему вполоборота, разглядывая его лицо так внимательно, будто пыталась услышать не слова, а то, что за ними.

— Но ты ведь правда этого хочешь?

Ванька отвел взгляд к воде.

Солнце дробилось в ряби, слепило глаза. Где-то возле беседки смеялась Полинка, Гарик что-то громко доказывал Наташе, а здесь, под ивой, все вдруг стало слишком тихим.

— Не знаю, — признался он неожиданно честно. — Раньше казалось, что хочу.

— А сейчас?

Он помолчал.

Когда-то эта мечта звучала красиво. Самолеты, форма, небо. Отец любил про это говорить так, будто уже все решил за него много лет назад. И Ванька привык повторять это вслух, привык считать чужую мечту своей, даже когда внутри давно не осталось того прежнего восторга.

Только объяснить такое Кате он не мог.

Да и себе — тоже.

— Просто все уже давно думают, что я должен туда поступить, — сказал он с кривой усмешкой. — Будет смешно, если в итоге никуда не уеду.

— А как же работа, если ты собрался уезжать? — Вопрос прозвучал спокойно, но внутри неприятно кольнуло совсем другое —«А как же я?» .

Конечно, глупо было думать об этом после нескольких дней, пары прогулок и поцелуев. Но вчера он называл ее невестой так легко, будто это слово уже давно жило у него внутри. А теперь между делом говорил про Петербург, про отъезд, про другую жизнь, в которой для нее, возможно, просто не было места.

— Ну что ж, — тихо сказала Катя, потому что Иван молчал. — Раз это твоя мечта… мечты нельзя предавать.

Она совсем не знала, что творится в его душе, что мысль об отъезде не вызывает внутри ни восторга, ни нетерпения. Только странную тяжесть. Иван хотел озвучить свои мысли, но появилась Полинка.

— Я тоже хочу на качели! — заявила она.

— Нет, — твердо сказал брат. — Потом тебя с водолазами искать. Эти качели страшные. — Пойдем лучше посмотрим, что там Гарик творит, — предложила Катя.

Она встала с качелей, взяла Полинку за руку и пошла к беседке. Иван побрел за ними.

Гарик, как заправский шеф-повар, ловко вертел шашлык — мясо на шампурах подрумянивалось, шипело, пускало сок, и запах разносился по всей округе так, что у всех сводило желудки. Он внимательно следил за углями, но то и дело поглядывал на контейнер с сэндвичами, стоявший на краю стола.

— Гарик, брысь! — Ната небольно шлепнула его по руке, когда эта самая рука все-таки решила поднять крышку на коробке.

— А что, это какие-то особые сэндвичи? — Гарик сделал невинные глаза, но руку все же отдернул.

— С лососем.

— О, я с лососем как раз люблю! — обрадовался он и опять запустил пятерню в контейнер.

Натка снова шикнула и как можно небрежнее выдала:

— Это для Матвея. Он просто любит с лососем.

— Ах, особые сэндвичи в особом контейнере для особого человека? — Гарик расплылся в улыбке и посмотрел на нее с таким видом, будто только что поймал шпиона с поличным. — Так-так, Наталья, для меня у тебя всегда только «привет-как-дела»! А для Матвейки всякие вкусняшки? Эх, а он даже не спешит к нам и не знает какое кулинарное счастье на него должно свалиться.

— Отстань! — Натка забрала контейнер и убрала его подальше с глаз.

Но тут в беседку ворвалась Полинка со сползшей на глаза бейсболкой. Прямо у входа она схватила длинный, острый шампур и теперь сжимала его в руках, будто настоящую шпагу.

— Ваня, а мы с Гариком мушкен… мушкер… мушкентеры! — затараторила она, оборачиваясь к брату и размахивая своим «оружием». — Мы на этих штуках дрались! —

— Мушкетеры, — поправил Иван и отобрал шампур. — Ты, Игорек, конечно, придумал.

— А еще я Гарику сказала, что вчера зуб выбила Костику! — гордо заявила Полинка, выпятив грудь. — И он меня похвалил!