Эверт не мог узнать о закрытии шахты и доехать за несколько часов. Он выехал раньше. Во двор входят люди в светло-серых плащах со знаком палаты; рядом с медицинскими сумками у них висят мечи. Магистр оглядывает дом так, будто уже решил, что имеет право забрать отсюда и женщин, и меня.

— Госпожа Вальден, ваше состояние ухудшается быстрее, чем я опасался. Самовольное лечение, незаконное удержание больных, смерть шахтёра…

Я обрываю перечень вопросом, кто сообщил ему о Мареке, если из столицы Эверт выехал раньше, чем шахтёра нашли. Магистр на мгновение задерживает вдох, затем открывает папку и предъявляет решение палаты: дом закрывается, а я возвращаюсь под врачебный надзор. Солдаты за его спиной направляются к лестнице, Рина прижимает Тио к груди, и я встаю у них на пути.

— Здесь две женщины после преждевременных родов. Никто не войдёт к ним с оружием.

Эверт обращается к Аларику, ожидая, что муж уберёт меня с дороги. Тот читает первую страницу приказа и возвращает её магистру: до окончания сорока восьми часов родильный дом остаётся открытым, а люди палаты снимают мечи или ждут во дворе.

После отказа Эверт предлагает сверить пациентов с официальным реестром. Я соглашаюсь раньше, чем он передумает: книга нужна мне не меньше. В бывшей столовой выясняется, что Тио в ней по-прежнему мёртв, исход Эйры обозначен как неизвестный, а возле нескольких фамилий стоят отметки о передаче на очищение.

Дальше вложен лист с красной каймой: «Женщина под кровной защитой дома Вальден». Имя скрыто номером, зато срок указан точно. В графе «исход» уже записано, что мальчик родился живым и передан Совету. Дата рождения стоит через четыре дня.

— Кто заполнил это заранее? — Я поворачиваю книгу к Эверту.

Он тянется закрыть страницу, однако Аларик удерживает край ладонью. Под его пальцами бумага мнётся. Муж спрашивает, где находится женщина, а магистр после слишком долгой паузы отвечает, что считал её под охраной самого генерала.

Аларик зовёт Рейна, когда во двор въезжает всадник на измученном коне. Плащ мужчины разорван, плечо перетянуто ремнём; он соскальзывает в руки солдат. На крыльце капитан опускается рядом и успевает спросить только о конвое.

— Разбили у старой лесной дороги, — выдыхает всадник. — Госпожу увезли. Мы… не удержали.

Мужчина указывает не в сторону столицы, а к восточному склону, где дорога огибает Серый Предел. Аларик велит мне остаться, но я напоминаю: никто из его людей пока не отличает пепельную пыль от обычной дорожной грязи. Брина остаётся с женщинами, Рейн ставит охрану у обеих дверей, а я еду следом в крытой повозке.

Через четверть часа мы у старой дороги. Карета стоит поперёк колеи, дверца сорвана. Пока люди Рейна осматривают следы, я снимаю с ветки покрывало; на внутренней стороне видна свежая серебристая пыль. Альма растирает крупинки и подтверждает, что такой налёт остаётся только после пути через рабочий квартал.

Рейн проходит вдоль колеи и показывает нам следы. Карета вышла из города, дошла до места нападения, а затем повернула обратно по нижней дороге. Аларик долго смотрит на отпечатки колёс, ведущие к Серому Пределу.

Женщину не увезли от нас — её уже везли сюда.

Глава 8. Отец ребёнка

Мы возвращаемся по нижней дороге. Аларик едет впереди слишком быстро для моего состояния, но каждый раз придерживает коня, пока наша повозка не появляется из-за поворота. Он не объясняет, кого мы ищем. Я не прошу: после записи в реестре и его лица над красной страницей имя уже не самое важное.

У задних ворот родильного дома стоит закрытый экипаж без гербов. Одна лошадь покрыта пеной, кучер исчез. Молодая женщина из прачечной сидит на ступеньке и удерживает дверцу обеими руками; незнакомка внутри велела не звать палату, а потом ей стало хуже.

Из экипажа доносится сдавленный стон. Я спрыгиваю с повозки раньше, чем Альма успевает подать руку, и на секунду опираюсь о борт, пока перестают неметь ноги.

— Брина, готовьте большую комнату. Гарт, занесём её через кухню, чтобы люди Эверта не увидели. Альма, воду брать только из верхнего запаса.

Аларик подходит вместе со мной. Женщина лежит на боку, придерживая живот; дорожное платье порвано у плеча, лицо покрыто пылью, губы пересохли. На шее висит половина серебряного медальона с неровным краем.

Я нащупываю пульс и спрашиваю её имя. Женщина с трудом открывает глаза.

— Селеста.

Аларик останавливается. Он не спрашивает, как она здесь оказалась, только снимает перчатки и сам берётся за край носилок. Селеста узнаёт его раньше, чем мы успеваем вынести её из экипажа. Облегчение в её лице почти сразу сменяется испугом.

— Ты обещал, что она никогда не узнает, — выдыхает Селеста.

Новая боль не даёт ей продолжить. Аларик наклоняется ближе, и из-под воротника его рубашки выскальзывает серебряная цепочка со второй половиной медальона. Два неровных края совпадают. Я вспоминаю алую ленту на его одежде в день нашей потери и то, как он закрыл её ладонью вместо ответа. Селеста, едва увидев меня, испугалась сильнее, чем при виде людей у экипажа.

Я продолжаю держать пальцы на запястье Селесты. Если отпущу сейчас, это заметят все — она, Аларик и Альма, которая уже поняла не меньше моего. Поэтому я велю Гарту нести осторожнее и иду рядом с носилками, не позволяя никому заговорить раньше, чем мы окажемся в палате.

Брина разрезает тесную шнуровку платья, Альма приносит тёплую воду. На коже Селесты остаётся серебристый налёт, особенно заметный у запястий и на вороте: возле руды она находилась долго. Ребёнок расположен неправильно — голова остаётся высоко, поперёк ложится твёрдая спинка. Схватки уже регулярные, а до срока, судя по реестру, несколько недель.

Я помогаю Селесте повернуться и спрашиваю, когда начались боли. Она смотрит только на Аларика, который остался у двери, будто не решается приблизиться без моего разрешения. Лишь после новой схватки женщина выговаривает, что на дороге ей дали воды, а вскоре стало хуже. Я прошу Альму сохранить флягу, если она осталась в экипаже: Селесту везли через заражённый квартал, а воду могли дать, чтобы намеренно ускорить роды.

Брина показывает мне шов рукава, забитый пепельной пылью. Я велю убрать всю дорожную одежду в закрытый сундук. Аларик в это время подходит к постели и требует назвать нападавших, но Селеста вздрагивает от его голоса, а не от вопроса; её пальцы соскальзывают с простыни, и я накрываю их ладонью.

— Сейчас она отвечает только на то, что поможет ребёнку. Остальное подождёт.

Муж замечает, как часто Селеста дышит, и отступает. Он никогда не умел оставаться рядом без возможности командовать. Теперь стоит возле окна и держится за подоконник, пока Брина прикладывает к животу небольшой слуховой рог. Повитуха меняет положение, слушает ещё раз и хмурится: огонь ребёнка слабый, а стук становится тише.

Селеста пытается приподняться, но новая схватка заставляет её снова лечь.

— Спасите его. Пожалуйста. Я сделаю всё.

Её просьба обрывается вместе с дыханием. Я жду, пока Селеста снова сможет меня слышать, и прошу беречь силы, выполнять указания и отвечать честно. Ребёнок лежит поперёк; мы попробуем изменить положение, но сначала мне нужно понять, какая магия его защищает.

Всех правил драконьей крови я ещё не знаю. Брина успела объяснить главное: огонь ребёнка сильного рода можно поддержать через кровную защиту отца, но чужая магия начнёт сопротивляться и отнимет последние силы. На груди Селесты вспыхивает серебристая линия от медальона к животу; вместе с ней под кожей отвечает слабое золотое свечение.

— Чья это защита? — спрашиваю я.

Селеста закрывает глаза. Цепочка нагревается, вокруг неё остаётся красная полоса, и Аларик отрывается от окна.

— Не заставляй её говорить.

До этой секунды он молча наблюдал, как я пытаюсь спасти женщину, которую скрывал от меня. Теперь вмешивается, потому что вопрос приблизился к его тайне. Я поворачиваюсь к мужу.