— Когда уезжает?

Рейн медлит, явно жалея, что оказался посредником.

— Завтра после рассвета. Он просил не передавать. Но перевод требует моей подписи, и я не хочу утром слушать от вас обоих, что другой всё решил молчанием.

Я закрываю журнал. Рейн прав лишь наполовину: Аларик сказал, что уедет, если мешает мне жить, и теперь выполняет обещание без требования остановить. Молчание принадлежит мне.

— Где он сейчас?

Рейн уже поднимается, будто боится остаться ещё на один вопрос.

— У северного резервуара. Передаёт участок мастеру. Я подпишу перевод утром. Или не подпишу, если он отзовёт прошение. Остальное решайте без меня.

К резервуару еду с двумя стражниками, которых назначаю сама. Они остаются у подъёма. Вода шумит под каменными плитами, у склада горит одна лампа.

Аларик складывает инструменты в ящик. Рядом стоит дорожная сумка, с которой он ушёл после похорон. Увидев меня, он задевает плечом полку; упавший ключ поднимает только со второй попытки.

— Я не ждал тебя, — говорит он и сразу морщится от неудачной фразы. — То есть… Рейн не должен был сообщать. Я не хотел вынуждать тебя приезжать.

Я снимаю перчатки медленнее, чем нужно, давая ему время перестать оправдываться.

— Он не вынуждал. Сказал, что подпишет перевод утром.

Аларик кладёт ключ в ящик, но крышку не закрывает. Оставляет себе занятие, чтобы не стоять передо мной с пустыми руками.

— Я решил, что так будет спокойнее. Южный тракт далеко. Отчёты о воде сможет присылать мастер, в городе меня не будет.

Он произносит это как готовый вывод и только потом замечает, что снова выбрал слово за меня.

— Спокойнее кому?

Он смотрит на отражение лампы в канале. Мог бы напомнить, что остался человеком ради детей. Не делает этого.

— Тебе, надеюсь. Мне — нет, — отвечает он после паузы. — Но я уже один раз назвал своё удобство твоим спокойствием. Поэтому не уверен, что имею право решать и это.

На столе лежат карта водовода и список домов без чистой воды. Аларик передаёт участок так, чтобы канал продолжил работать после его отъезда.

— Ты сказал, что уедешь, если твоё присутствие мешает мне жить. Я не сказала, что мешает.

Аларик не отвечает сразу. Закрывает крышку ящика, потом снова открывает, будто понял, что слишком поспешил завершить работу вместе с разговором.

— Ты сказала, что снова ждёшь следующего приказа. Я увидел, как ты стояла во дворе. Так ты смотрела на меня утром, когда я сослал тебя. Я не хочу ещё раз оказаться человеком, рядом с которым ты готовишься защищаться.

Я слышу в его словах заботу и старую привычку вынести решение до моего ответа.

— И поэтому решил исчезнуть прежде, чем я отвечу.

Он закрывает глаза на короткий миг. Я попала точно: даже уход может стать решением за двоих, если объявить его единственно правильным.

— Да, — признаёт Аларик. — Наверное, да. Я оставил тебе возможность остановить перевод через Рейна и при этом сказал себе, что ничего не жду. Это… не очень честно.

Его неловкость разрушает удобную картину идеального покаяния. Передо мной человек, который снова ошибается, но уже не прячет ошибку под властью или жертвой.

Я снимаю перчатки и кладу их на карту.

— Тогда ответь без решения за меня. Кем ты хочешь быть рядом со мной, Аларик? У тебя больше нет армии, рода, дракона и права распоряжаться моей судьбой. Что остаётся?

Вопрос сбивает приготовленные для прощания слова. Аларик садится, тут же встаёт, заметив, что я осталась на ногах. Я опускаюсь напротив, и он снова занимает место.

— Я не знаю, как правильно ответить, — начинает он и замолкает. Пальцы касаются карты, но он убирает руку, чтобы не смять бумагу. — Раньше я сказал бы: защитником. Или мужем, который всё исправит. Но защитником я снова начинаю командовать, а исправить детей, твои потери и то, что сделал с тобой, нельзя.

За стеной открывают вечерний отвод. Между нами остаётся шум работы, а не тишина для приготовленной исповеди.

— Я хочу приходить, когда ты разрешаешь, — продолжает Аларик, подбирая слова медленно. — Делать то, о чём попросили, и говорить, если мне страшно, до того как я превращу страх в приказ. Хочу… — Он раздражённо выдыхает, потому что следующая фраза не складывается. — Быть человеком, которого ты можешь выбрать и потом не жалеть каждое утро. Но я пока учусь. Сегодня у меня получается, завтра могу снова сделать что-то… как с охраной.

Он не смягчает сказанное обещанием безошибочности.

— Если это случится, ты остановишь меня. А я должен остановиться сам, не заставляя тебя доказывать право на собственное решение. Наверное, вот кем. Человеком, которого можно не бояться любить. Я всё равно буду ошибаться. Мне нужно научиться слышать твоё «нет» сразу.

Последние слова звучат почти приготовленными, и Аларик сам морщится.

— Звучит так, будто я всё-таки написал речь, — признаётся он. — Я не писал. Я три дня пытаюсь понять и всё равно говорю плохо.

Я веду пальцем по царапине на столе. Слово «любить» не требует ответа, и это пугает: теперь я могу шагнуть сама и некого обвинить, если снова станет больно.

— Я не знаю, смогу ли вернуть то, что было, — говорю я. — Иногда рядом с тобой спокойно. А потом ты распоряжаешься охраной, и я снова оказываюсь в той спальне, где все решили, что моим словам нельзя верить.

Аларик не перебивает. Лицо меняется на упоминании спальни, но он не просит не возвращаться к прошлому.

— Я не хочу возвращать то, что было, — отвечает он, когда понимает, что я закончила. — Там тебе было плохо, а я слишком долго этого не видел. Если между нами когда-нибудь будет что-то ещё, пусть оно начнётся после развода, а не притворяется продолжением старого брака.

Он не просит второго шанса.

— Ты всё ещё собираешься уехать утром? — спрашиваю я.

Аларик смотрит на дорожную сумку. Вещи уже сложены, но решение ещё ждёт моего слова.

— Если ты скажешь, что хочешь этого, да. Если попросишь остаться в Сером Пределе, отзову перевод. Но возвращаться в дом без разрешения не буду.

Мне предлагают два ясных решения, а у меня пока нет ни одного. Я не хочу выбирать срок, которого ещё не прожила.

— А если я не знаю, чего захочу через месяц?

Он потирает большим пальцем мозоль на ладони, думая дольше, чем раньше позволил бы себе генерал.

— Тогда я могу остаться на водоводе ещё неделю. Или две, — отвечает он наконец. — Ты решишь позже. Я не буду считать каждый день обещанием.

В складе холодает. Аларик замечает мою тонкую накидку, но не набрасывает на меня куртку без спроса. Подвигает жаровню и ждёт, пока я сама протяну к ней руки. Я могу отпустить его, могу месяцами проверять каждое движение, а могу сделать шаг короче — только до утра, ничего не обещая дальше.

Аларик закрывает ящик и не торопит меня. Он готов принять и тот ответ, после которого придётся уехать. Я беру перчатки и снова кладу их на стол: гостевая комната свободна, Брина будет недовольна поздним возвращением. Эти простые мысли помогают произнести слова без клятвы навсегда.

— Не уезжай сегодня, — говорю я. Аларик медленно поднимает голову, но не встаёт. — Останься до утра.

Глава 41. Договор

До дома мы возвращаемся после полуночи. Аларик берёт дорожную сумку только после того, как я сама отдаю её. Брина встречает нас с лампой, но из синей комнаты зовёт ученица: проснулся слабый младенец, и ночь возвращается к обычной работе.

У гостевой комнаты я показываю, где лежат бельё и вода, и не знаю, чем закончить разговор. Просьба остаться была понятнее на холодном складе, рядом с собранной сумкой.

— Я не приду к тебе, — говорит Аларик, заметив, как долго я держусь за ручку двери. — И утром не стану считать, что ты уже что-то решила.

Фраза произнесена без обиды, но меня всё равно задевает необходимость оговаривать очевидное. Я ухожу к себе. Ночью несколько раз просыпаюсь от шагов и каждый раз понимаю: это Рина носит тёплую воду, а Аларик остаётся в гостевой комнате.