Вопрос Аларика остаётся над исписанными листами. За окном закрывают ставни, а я смотрю на точку, которую сама поставила на карте будущего дома. Ещё утром его не существовало; теперь мы спорили об окнах, деньгах и ссорах, поэтому быстрый ответ был бы нечестным.

— Я рассматриваю возможность закончить договор, — говорю наконец. — Дальше пока не обещаю.

Аларик не пытается превратить половину ответа в целое согласие. Собирает черновики, но оставляет их на моём столе.

— Тогда закончим, когда ты захочешь. Я не буду приносить новый чистовик один.

Из-за дождя он остаётся в гостевой комнате. Ночью рядом с моей кроватью лежат копия развода и первый лист нового договора. Между ними проходит вся моя жизнь с Алариком.

Я помню утро после третьей потери: холодную комнату, тяжёлое одеяло и его решение отправить меня туда, где никто не должен был услышать мои вопросы. Помню письмо после Майры, которое он получил и не приехал. Помню Селесту, прижимающую ладони к животу, половину медальона и уверенность, что ребёнок принадлежит моему мужу. Тогда я всё равно спасала его, потому что он не был виноват в нашем браке.

Потом на младенце проявилась метка Вальденов. Аларик назвал его сыном ради защиты, а я до правды о Дравене не знала, спасает ли он чужого ребёнка или подтверждает предательство. Помню клинок с Рианом, доспех с Майрой, сердце щита с Элианом — и его победы, выросшие из огня детей, о которых он не спросил.

Эти воспоминания не становятся меньше рядом с другим Алариком. Мужчина, который сидел сегодня напротив меня и позволил разорвать свой идеальный договор, не отменяет генерала, сославшего жену. Оба существуют в одном человеке. Мне придётся жить с этим, если я его выберу.

Утром Аларик чинит желоб над школой по указаниям Ивена. Мальчик ошибается с креплением, сам замечает это после проверки водой и просит всё вернуть. Аларик не говорит, что знал: переставляет скобу и снова ждёт.

Я наблюдаю из окна. Потеря дракона не сделала его таким. Он менялся каждый раз, когда мог настоять, оправдаться или исчезнуть — и выбирал остановиться.

За завтраком Тио тянется к ложке Аларика. Рина спрашивает, можно ли дать мальчику яблоко, и он признаётся, что не знает его ограничений. Потом смотрит, как Тио пробует кусочек, с осторожной нежностью, не превращая её в право взять ребёнка.

Я могла бы выбирать его отцом будущих детей, но не знаю, будут ли они и захочу ли я новую беременность. Нельзя строить решение вокруг того, что может не случиться.

После обхода я иду в сад. Три яблони уже отцвели, на ветках появились маленькие зелёные плоды. На камне Риана застрял сухой лепесток. Я убираю его и вслух называю имена по очереди, как делаю иногда, когда остаюсь одна.

Риан. Майра. Элиан.

Они были. Второй брак не придаст их смерти смысл. Аларик не заслужил меня, отдав ядро. Выбрать я могу человека, которым он становится после всего случившегося.

За калиткой сада ждёт Аларик. Не входит на дорожку к могилам без приглашения. В руках у него папка с черновиками, но он держит её у бедра, не выставляя причиной прихода.

— Можно? — спрашивает он, кивнув на скамью у дальней яблони.

Я разрешаю. Он садится не возле меня, оставляет между нами место для папки и моих рук. Несколько минут мы слушаем, как в школе повитух повторяют признаки опасного положения ребёнка. Брина повышает голос на слове «проверить», ученицы хором повторяют.

— Я утром хотел добавить пункт, — говорит Аларик, когда урок заканчивается. — Потом понял, что опять пишу без тебя. Поэтому только записал вопрос отдельно.

Он показывает клочок бумаги: «Что делать, если один боится сказать правду, потому что второй рассердится?» В первом браке я молчала, потому что его гнев мог стать приказом; Аларик скрывал Селесту, Дравена и подозрения, называя это защитой.

— Говорить всё равно, — отвечаю я. — Но не требовать ответа в ту же минуту. Второму можно уйти, подумать и вернуться к разговору.

Аларик записывает. Потом добавляет по собственной инициативе: «Нельзя наказывать молчанием». Смотрит на меня прежде, чем оставить строку.

— Согласна, — говорю я. — И нельзя использовать работу, детей или деньги, чтобы заставить другого заговорить быстрее.

Мы дописываем пункт прямо на скамье. Чернила расплываются на влажной бумаге, приходится переписывать два слова. Торжественности в договоре не остаётся: эти листы можно испачкать землёй, забыть на кухне и снова открыть после ссоры.

— Я хочу закончить его, — говорю я, когда Аларик промокает кляксу краем старой ткани.

Он кивает, ожидая продолжения. За последние месяцы он научился не заполнять каждую паузу своим решением, и сейчас от этого ожидания становится особенно страшно.

— Я хочу закончить его всерьёз, — добавляю я. — Хочу попробовать построить с тобой новую семью. Начать после развода, с этим домом, моей работой, твоим водоводом и правом любого из нас остановиться, если мы снова начнём причинять друг другу вред.

Аларик сжимает ткань с чернильным пятном. Первым движением хочет податься ко мне, но остаётся на месте.

— Ты уверена? — спрашивает он. Голос садится, и ему приходится прокашляться. — Нет, глупый вопрос. Ты можешь быть уверена сегодня и передумать позже. Я… что мне сейчас можно сделать?

Когда-то он поцеловал меня после церемонии, потому что этого ждали свидетели. Позже я всё чаще боялась сказать, чего не хочу. Сейчас между нами нет ни закона, ни рода, ни общего имени.

Я сама сокращаю оставленное им расстояние. Касаюсь пальцами его щеки; кожа тёплая, у виска осталось светлое пятно от извести. Аларик закрывает глаза, но не поворачивает голову к ладони, пока я не провожу большим пальцем по скуле.

— Поцелуй меня, — говорю я. — Медленно. И остановись, если я отстранюсь.

Он сначала спрашивает взглядом, всё ли ещё можно. Потом наклоняется. Первый поцелуй выходит осторожным, почти неловким: мы оба помним слишком многое и не умеем сделать вид, что начинаем с чистого листа. Аларик касается моих губ и отстраняется раньше, чем я успеваю испугаться собственного решения.

Я удерживаю его за ворот. Второй раз целую сама.

В поцелуе нет клятвы простить всё. Я чувствую дождь в его волосах, шероховатость мозолей у своей талии и возможность убрать его руку. Не убираю. Когда мне не хватает воздуха, Аларик сразу отступает.

— Я не знаю, как быстро смогу, — признаюсь я, всё ещё держась за его ворот. — Иногда буду вспоминать и злиться. Иногда не захочу, чтобы ты оставался на ночь. И договор не защитит нас от всех ошибок.

Аларик кивает. На губах у него нет победной улыбки; он выглядит человеком, которому доверили хрупкую работу и который понимает, что одного старания мало.

— Тогда будем говорить каждый раз, — отвечает он. — Или молчать до утра, если говорить пока невозможно. Только не исчезать без слова.

Я смотрю на пункт, который мы только что записали. Уже хочется изменить последнее предложение и добавить срок, после которого нужно вернуться к разговору. Аларик замечает мой взгляд и поворачивает перо ко мне.

— Дописывай.

Я ставлю рядом: «Вернуться к разговору не позднее следующего вечера, если оба не договорились иначе». Аларик предлагает исключение для дежурств и поездок, я добавляю его на полях.

Мы ещё не выбрали день, место церемонии и фамилию. Чистового договора тоже нет. Есть четыре мятых листа, разорванный проект в кабинете и поцелуй, который я выбрала сама.

— Значит, мы всё-таки поженимся? — спрашивает Аларик, когда я закрываю папку.

Я слышу надежду и страх получить слишком быстрый ответ. На этот раз решение не приходит от него, от Совета или от рода. Я кладу свою ладонь поверх его руки.

— Да. Второй раз. По нашим правилам.

Эпилог 1. Вторая свадьба

Во дворе родильного дома с утра пахнет мокрой травой, горячим хлебом и яблоневыми ветками. Ночью прошёл дождь, поэтому Брина велела застелить дорожку досками, а потом полчаса ругалась на учеников, которые принесли доски разной ширины. Сейчас они лежат чуть криво, зато ни одна женщина не поскользнётся, и Брина считает это лучшим украшением церемонии.