Аларик должен вернуться с границы через три дня. Я считаю их по маленьким отметкам в календаре и каждый вечер вычёркиваю одну. Потом приходит сообщение о задержке. Я начинаю ему письмо, пишу, что ребёнок двигается сильнее остальных, что на этот раз мне страшно радоваться, и что я всё равно хочу, чтобы он приехал до родов.

В памяти перо оставляет кляксу. Я сминаю первый лист, потому что слово «страшно» кажется слабостью, которой муж не должен видеть. На втором пишу короче: «Нам обоим нужен ты». Письмо уносит слуга Кассандры.

След меняется. Эверт приходит вечером, когда Альму отправили за новым лекарством. Он недоволен моим пульсом, говорит о риске внезапного приступа и готовит прозрачный шприц. Я спрашиваю, почему раньше препарат давали в каплях. Лекарь отвечает слишком быстро: так действует надёжнее.

Воспоминание не хранит боли. Остаётся холод в руке после укола и металлический привкус на языке. Элиан ещё двигается — один раз, второй. Я кладу ладонь на живот и обещаю ему, что отец скоро приедет.

Маленький огонь начинает угасать не сразу. Он отступает медленно, будто ребёнок уходит глубже, туда, где я не могу до него дотянуться. Я зову Альму, но голос не слушается. Последнее движение приходится прямо под мою ладонь.

Я отнимаю руку от кристалла и обнаруживаю, что пальцы Аларика лежат на каменном полу рядом, не касаясь меня. Он успел податься вперёд, когда я перестала дышать ровно, но остановился.

— Мирель? — зовёт он негромко. В этом единственном слове уже поднимается вопрос, который он обещал не задавать.

Я втягиваю воздух и возвращаюсь к кольцу. За окном твари снова ударяют в щит. Элиан остаётся внутри холодной оправы, пока мы бережём собственные минуты.

— Его звали Элиан, — говорю я, хотя имя уже звучало в хранилище и на площади. Сейчас произношу его для сына, а не для документов. — Он любил, когда Альма расчёсывала мне волосы. И толкался, если я ложилась на левый бок.

Аларик закрывает рот ладонью. Несколько секунд смотрит на кристалл, затем опускает руку.

— Я слышу, — отвечает он. Больше ничего не добавляет.

Севран предупреждает, что следующего удара матрица может не выдержать. Я беру кристалл обеими руками. Маг ослабляет центральный канал, золотая линия над ним становится тоньше, и щит за окном начинает мерцать чаще.

Один из крепостных гонгов бьёт тревогу. Рейн передаёт, что доноры готовы. Его голос доносится через трубу вместе с рёвом ветра и ударами когтей по внешней стене.

— На счёт три, — говорит Севран. — Я отделяю корень. Вы вынимаете камень вверх, не к себе. Если он зацепится, не тяните.

Я меняю хват. Аларик поднимается на колено возле края круга, но остаётся там, где я позволила. Он не касается ни меня, ни кристалла.

Севран считает. На «два» свет в зале проваливается, и по стенам проходит тяжёлый гул. На «три» центральный канал отпускает М-3.

Кристалл оказывается у меня в руках.

Золотые линии по всему залу гаснут одновременно. За смотровым окном исчезает последняя дуга щита, и холодный ветер ударяет в крепость так сильно, что лампы ложатся пламенем к стенам.

На склонах существа перестают ждать.

Они переходят границу.

Глава 34. Пусть платят сильные

Первая пепельная гончая пересекает место, где секунду назад стоял щит. За ней на склон выходят ещё три. В крепости звонят все гонги, солдаты на стенах поднимают огненные заслоны, но ветер рвёт их на отдельные вспышки.

У меня в руках остаётся тёплый кристалл. Без каналов он выглядит меньше, почти прозрачным. Серые прожилки внутри больше не тянутся к стенам. Я заворачиваю М-3 в чистую ткань и ставлю металлическую чашу подальше от принимающего кольца.

— Открывайте донорские линии! — требует Рейн через трубу.

Севран поворачивает центральный рычаг. Пустая матрица сжимается вокруг места, где находился кристалл; золотые дорожки гаснут от центра к краям. Во дворе взрослые драконы называют объём силы, но кольца не отвечают. Первый поток ударяется о внешнюю оправу и рассыпается искрами.

— Она потеряла форму, — говорит Севран, ощупывая руны. — Если сердце схлопнется, собирать его придётся несколько дней.

За стеной командуют отступить ко второй линии. Существа уже на мосту.

Аларик подходит к пустому гнезду и прижимает ладонь к груди. Под тканью нет ядра, но по краю старой связи проходит слабое золотое мерцание. Одна из погасших дорожек отвечает ему.

— Моё ядро осталось здесь, — произносит он. — Система его помнит.

Севран сначала хочет отодвинуть его, затем замечает свет. Аларик сможет удержать матрицу открытой по следу отданного ядра, но собственной силы не даст. Связь пройдёт через пустой канал в теле, и никто не знает, сколько он выдержит.

— Что делать? — спрашивает Аларик, не касаясь пластин раньше ответа.

Маг показывает два знака по краям гнезда. Нужно замкнуть их ладонями и повторить условие: только добровольный взрослый огонь, в названном самим донором объёме. Я проверяю пульс Аларика и предупреждаю: если начнёт путать слова или потеряет чувствительность пальцев, отпускает обе руки одновременно.

Он повторяет это вслух и только потом занимает место у кольца.

Золотая линия вспыхивает от оправы к его груди. Аларик вздрагивает, сбивается на середине фразы и начинает заново:

— Щит принимает добровольный огонь взрослых драконов. Ровно тот объём, который каждый назвал сам. Ни один ребёнок не становится источником. Ни одного донора система не удерживает после отказа.

Пустое сердце раскрывается. Дорожки доходят до внешних колец, но света в них пока нет.

— Нужен первый поток, — говорит Севран в трубу. — Малый. Через центральную линию.

Рейн уже стоит у двери, держась рукой за каменную стену. Повреждённое ядро нельзя открывать неделями. Я перехватываю ему путь.

— Ты не будешь первым.

Капитан не спорит сразу. За его плечом ждут офицеры, которые видели прошлый ожог и теперь не хотят проверять систему собственным ядром.

— Я знаю, как ощущается неправильный поток, — говорит Рейн, понизив голос. — Назову одну тысячную. Один импульс. Севран оборвёт связь при первом отклонении.

— Ты узнаешь отклонение, когда оно снова ударит по повреждённому каналу.

Рейн проводит пальцами по ремню на груди. Не обещает, что всё обойдётся.

— Тогда держите руку на моём пульсе. При первом жжении скажу.

Севран подтверждает: без М-3 риск ниже, хотя полностью не исчез. За стенами люди уже отходят от моста.

— Один импульс, сидя, — решаю я. — И ты говоришь сразу, а не после того, как докажешь себе, что можешь терпеть.

Рейн садится у малого кольца и называет объём. Золотая нить входит в матрицу без прежнего удара. Под моими пальцами пульс учащается.

— Жжёт, — говорит он почти сразу. — Слабее. Поток идёт к центру.

Я велю закрыть канал. Рейн отнимает руку сам и остаётся в сознании. В пустом сердце загорается первая золотая искра.

Система приняла взрослый огонь.

Офицер с номером двадцать четыре-Б на мече выходит следующим. Сначала называет одну сотую, потом замечает Рейна и уменьшает объём вдвое: ему ещё держать стену. Матрица принимает силу, но мужчина резко бледнеет. Солдаты подхватывают его прежде, чем он ударяется о камень.

Следом подходит гражданский дракон из Лесьи. Спрашивает Севрана, сможет ли после отдачи вернуться к эвакуации. Маг не обещает. Мужчина выбирает малую долю и оставляет себе достаточно огня, чтобы вывезти семью, если щит снова погаснет.

Во двор передают новый порядок. Доноры подходят по одному, каждый сам называет объём. Тех, кто передумывает, пропускают без упрёков.

Шахтёр, который никогда не мог обратиться полностью, отдаёт совсем немного. Система принимает его слабый огонь так же, как офицерский. Он смеётся от неожиданности, а потом садится прямо на пол, когда ноги перестают держать.

— Значит, годится, когда его не забирают силой, — выговаривает он товарищу.