Утром он помогает Брине со столом и возвращается на водовод. Не спрашивает, что означала ночь. Несколько следующих недель мы видимся в доме, у резервуара, на городских собраниях. Разговор после ошибки с охраной становится правилом, которое приходится применять снова.

Однажды Аларик предлагает перенести приёмный пункт Верхних Ключей ближе к посту. Я отвечаю, что женщины отказались: возле солдатских казарм им неудобно. Он начинает перечислять преимущества, замечает мой взгляд и останавливается на втором пункте.

— Я опять пытаюсь дожать решение, — признаёт он. — Хорошо. Оставляем дом старосты. Можно хотя бы прислать мастера проверить печь?

Я разрешаю мастера. Аларик больше не возвращается к переезду.

Проект договора он приносит в дождливое утро, когда во дворе пахнет мокрой известью, а ученицы школы сушат плащи возле кухни. Бумаги лежат в простой папке без родовой печати. Аларик ждёт, пока я закончу писать назначение, и только потом кладёт её на край стола.

— Подписывать сегодня не нужно, — говорит он. — И предложение можешь пока не принимать. Я… попробовал записать условия, при которых второй брак не вернёт нас к первому.

Слова «второй брак» звучат слишком определённо. Я отставляю чернильницу и открываю папку.

Текст занимает двенадцать страниц. Здесь отдельная собственность, моё управление Серым Пределом и родильным домом, равные права на жильё и доходы, запрет распоряжаться лечением, поездками и работой супруга. Общие решения требуют двух подписей, развод — заявления одного из нас. Даже охрану нельзя менять без согласия второго, пока нападение ещё не началось.

Документ написан аккуратно, без ловушек. На полях стоят ссылки на законы, которые Аларик раньше считал мелкими. Он продумал всё, о чём я спорила с ним последние месяцы.

Чем дальше читаю, тем сильнее давит тесный ворот платья.

— Кто помогал тебе? — спрашиваю я, переворачивая страницу с порядком наследования.

Аларик проводит большим пальцем по краю папки, будто заранее помнит каждую правку.

— Писарь палаты и женщина-юрист из Лесьи. Она отказалась работать, пока я не перечислил, чем закончился первый брак. Потом вычеркнула половину моих формулировок.

В голосе Аларика появляется осторожная надежда. Он не ждёт благодарности вслух, но сидит слишком прямо и следит за каждым движением моей руки. Ему важно, чтобы на этот раз всё оказалось правильно.

На последней странице оставлено место для моей подписи. Рядом уже стоит его имя.

Я беру листы за верхний край и разрываю пополам.

Звук выходит громче, чем должен. В коридоре кто-то останавливается, потом шаги продолжаются. Аларик смотрит на две половины договора у меня в руках. На несколько мгновений лицо становится закрытым, как в первые дни после его возвращения в Серый Предел.

Он мог бы напомнить, сколько предусмотрел для моей свободы. Аларик лишь медленно убирает ладонь со стола.

— Значит, я снова поторопился, — говорит он. Голос звучит ровно, только последнее слово приходится повторить тише. — Я заберу остальное.

Он тянется к папке, и я накрываю её ладонью.

— Разговор я не заканчиваю. Я разорвала готовый экземпляр.

Аларик останавливается. Надежда возвращается слишком быстро, и он сразу прячет её, будто она может надавить на меня сильнее слов.

Я раскладываю половины страниц на столе. В каждом пункте есть уважение, которого не было в первом браке. Есть даже строка о том, что мои решения о беременности и лечении принадлежат только мне. Аларик написал её сам — и снова принёс мне готовую жизнь, где за меня уже определили правильные границы.

— Договор хороший, — говорю я. — Возможно, лучше любого, который согласится заверить палата. Но ты опять сел, решил, что мне нужно, и оставил место для подписи.

Он смотрит на двенадцать страниц так, будто только сейчас замечает пустую строку внизу.

— Я думал, сначала должен показать, что готов дать тебе всё это.

Даже сейчас он говорит о равенстве как о вещи, которую может положить передо мной. Аларик слышит собственную фразу позже меня; взгляд опускается к подписи.

— Ты не можешь дать мне равные права. Они должны быть у меня с самого начала. И я не хочу получать готовые условия, даже выгодные. Хочу спорить, вычёркивать, добавлять то, о чём ты не подумал. Хочу сама написать половину.

Аларик отодвигает чернильницу и освобождает середину стола.

— Тогда начнём заново, — говорит он. — Не с текста. С вопросов.

Его согласие приходит без паузы, и я почти раздражаюсь: слишком легко. Аларик замечает это по тому, как я складываю разорванные листы.

— Мне всё-таки обидно, — добавляет он. — Жалко работу. И я надеялся, что договор тебя успокоит. Но если начну доказывать, сколько там хороших пунктов, выйдет, что ты обязана принять его из-за моих стараний.

Слова неровные, не приготовленные. Он смотрит на разрыв через собственную подпись и всё-таки морщится. Я верю этой досаде больше, чем безупречному смирению.

Мы берём чистый лист. Первым Аларик хочет записать отдельную собственность, но я останавливаю его.

— Сначала жильё. Где мы вообще собираемся жить?

В его проекте он переезжал в отдельное крыло родильного дома. Я отказываюсь: дом принадлежит женщинам и детям. Аларик предлагает северный сад, мне не нравится готовый выбор, и мы открываем карту города.

Он хочет ближе к водоводу, я — ближе к родильному дому. Потом понимаю, что снова выбираю место только ради работы и оставляю будущую семью в коридоре между палатами. Впервые я замечаю собственную привычку жить так, будто личного места мне не положено.

— Я хочу видеть яблони из окна, — говорю я наконец. — Но не жить прямо у могил.

Аларик проводит пальцем по карте и показывает участок через дорогу от сада.

— Оттуда видны верхушки. До дома семь минут пешком. До водовода — пятнадцать. Если тебе подходит.

Я проверяю расстояния ещё раз и сама ставлю точку на карте.

Дальше мы обсуждаем деньги. Аларик предлагает все доходы делить поровну. Я отвечаю, что доходы родильного дома должны оставаться дому, даже если я перестану им управлять. Его заработок на водоводе принадлежит ему. Общий счёт будет пополняться в равных долях, но сумма зависит от возможностей, а не от титула, которого у него больше нет.

На детях разговор застревает. Аларик пишет: «Решения принимаются совместно». Я перечёркиваю.

— Если ребёнку нужна помощь, мы не будем ждать двух подписей. Тот, кто рядом, действует. Потом объясняет другому.

Аларик перечитывает строку и постукивает пером возле слова «совместно». Вопрос даётся ему тяжелее, чем формулировки о деньгах.

— А если мы не согласны с лечением?

Я смотрю на него поверх листа. Он вспоминает Эверта, лекарства и то, как когда-то доверился чужому решению вместо моего.

— Тогда спрашиваем врача и самого ребёнка, если он может ответить. Никто не запирает второго родителя за дверью и не объявляет его опасным без доказательств.

Аларик записывает дословно. На слове «опасным» перо на секунду останавливается, затем движется дальше.

За окном дождь переходит в мелкую морось. Брина дважды приносит чай, во второй раз ставит рядом хлеб и предупреждает, что столовая уже закрывается. Мы не замечаем, как проходит день.

К вечеру перед нами лежат четыре исписанных листа, половина строк перечёркнута, на полях мои вопросы и его возражения. Мы не договорились о фамилии, о месте для его вещей и о том, имеет ли кто-то право уходить ночевать в другую комнату после ссоры без предупреждения. Зато впервые будущая жизнь не выглядит помещением, куда меня собираются поселить после подписания.

Аларик перечитывает первую страницу. Потом смотрит на разорванный проект, который я так и не выбросила.

— Мирель, — начинает он и сбивается, словно вопрос оказался опаснее любой комиссии. — То, что мы сейчас делаем… означает, что ты действительно рассматриваешь второй брак?

Глава 42. Мужчина, которого я выбираю