— Мне не выписки нужны. Книги.

Он закрывает папку и напоминает, что я ещё не вступила в дела после болезни. Я не достаю найденный приказ с печатью Аларика. Пока Торвен не знает, что именно мы нашли на дороге, у меня остаётся преимущество.

— Я родилась хозяйкой этой земли. Ключи.

Он смотрит на Брину, ожидая привычной поддержки. Повитуха перестаёт мять платок и остаётся возле двери. Торвен первым отводит взгляд.

Книги приносят из соседней комнаты. Записи аккуратные: мать, отец, срок, исход. Я нахожу сегодняшнее число и имя Рины.

В графе о ребёнке уже стоит: «Мертворождённый».

— Когда это написали?

Молодой писарь бледнеет. Торвен отвечает вместо него:

— Предварительная отметка. Брина сообщила, что ребёнок не выживет.

Повитуха отталкивается от стены.

— Я ничего не сообщала. Меня даже не спрашивали.

Чернила высохли. Запись сделали до рождения Тио. Ниже другим почерком добавлено: «Тело изъять для очищения».

Я прошу Альму принести мальчика. Через несколько минут она возвращается с Тио под тёплым плащом. Я принимаю его на руки и разворачиваю край пелёнки, чтобы Торвен видел живого ребёнка напротив собственной книги.

— Что именно вы собирались очищать?

Управляющий смотрит на страницу.

— Старая формулировка. Обязательный осмотр при шахтной горячке. Писарь ошибся, вот и всё.

Писарь открывает рот, но Торвен поворачивается к нему слишком быстро. Я перелистываю книгу. Та же отметка стоит рядом с десятками младенцев; после неё указан номер груза и подпись о передаче закрытого ящика на склад.

В журнале поставок номера продолжаются. Между рудой и лекарскими травами записаны три небольших груза из столицы. Получатель — управление Серого Предела. Отправитель — магистр Эверт.

Первая дата приходится на утро после моей первой потери. Вторая — на день, когда Аларик не приехал после моего письма. Третья запись сделана четыре дня назад, пока я ещё лежала в спальне.

Напротив строк стоят обозначения: М-1, М-2, М-3.

А в графе «содержимое» повторяется одно слово.

«Материал».

Глава 4. Родильный дом

Тио начинает возиться у меня на руках, и Торвену приходится слушать его дыхание, пока писарь исправляет запись.

— Жив, — диктую я. — Имя Тио. Остаётся с матерью.

Управляющий кладёт ладонь на край книги, но не решается закрыть её. Рядом стоят Брина и Альма, а ребёнок недовольно морщится от света.

— Столичные грузы не имеют отношения к вашему нынешнему состоянию, — произносит Торвен. — Вы сделаете выводы, которые вам же повредят.

Я передаю Тио Альме и поднимаюсь, опираясь на стол.

— До моего приезда вы решали, что мне разрешено знать. Книги останутся у меня. Нижний склад опечатать.

Торвен открывает рот, но молодой писарь уже достаёт красный шнур. Управляющий следит, как тот ставит первую печать, и вместо возражения обещает подготовить верхнее поместье через неделю. Я отказываюсь ждать.

Брина приводит меня к заброшенному постоялому двору выше рабочего квартала. Здание просторное, с большой кухней и отдельным двором. Несколько стёкол треснули, в зале пыльно, зато печи целы, а старый верхний колодец находится совсем рядом.

— Здесь можно разместить женщин, — говорю я, проходя между перевёрнутыми столами. — В больших комнатах будут палаты. В пристройке станем стирать одежду шахтёров отдельно от домашней.

Брина проверяет заслонку печи и качает головой.

— Нужны деньги, бельё, люди. И кто сюда придёт? Они рожают дома.

Пока говорит, она уже считает окна и проверяет вторую печь. Отказываться Брина явно не собирается.

— Рина пришла бы сюда вчера, будь здесь тепло и чистая вода?

Повитуха стирает пальцем серую полосу с подоконника.

— После этой ночи Гарт принёс бы её вместе с кроватью, — признаёт она, всё ещё разглядывая печь.

Я открываю ставню, впуская в зал больше света.

— Значит, начнём с одной комнаты.

Денег у меня почти нет: Торвен объявляет счета замороженными до приезда инспектора. Я продаю серьги и два кольца. Местный ювелир предлагает половину цены, ссылаясь на бедный город, но Брина начинает вслух замечать, сколько дорогих вещей лежит у человека без покупателей. Торгуемся до тех пор, пока он не вспоминает справедливую стоимость камней.

К вечеру у нас есть простыни, масло для ламп, два котла и деньги на трубы от верхнего колодца. Гарт хочет работать бесплатно за спасение сына.

— За сына вы будете рядом с Риной, — отвечаю я. — За трубы получите плату. Мастера должны прийти и завтра, поэтому сегодня им нужно вернуться домой с деньгами.

На следующий день он приводит ещё шестерых шахтёров. Женщины моют кухню и выносят старую мебель, Альма ведёт расходы, Брина проверяет принесённые травы. За первое утро мы успеваем привести в порядок две комнаты, ставим у входа бочки для рабочей одежды и запрещаем носить шахтную форму в палаты.

Рина переезжает первой. Тио всё ещё слаб, но серые линии не расползаются. Утром он долго не может взять грудь, раздражается и отворачивается. Рина торопит его, пугаясь каждой паузы.

— Дай ему время, — прошу я, подкладывая свёрнутую ткань под её локоть. — Вчера он учился дышать. Сегодня разберётся с едой.

Брина садится с другой стороны и помогает поддержать голову. Тио несколько раз сердито сопит, затем начинает сосать. Гарт стоит в дверях с доской в руках и медленно опускает её на пол, чтобы не спугнуть сына лишним звуком.

Новость расходится быстрее любой вывески. Одна женщина приходит показать опухшие ноги, другая приводит беременную дочь, третья приносит пелёнки и остаётся мыть лестницу. Я завожу журнал: имя, срок, дом, работа мужа, источник воды, прежние потери.

Брина сначала ворчит, что приличные женщины не захотят рассказывать всё книге, затем сама придвигает стул.

— У этой муж с нижнего участка. Одежду сушит возле общей печи. А у той дом над старым каналом, там весной вода серебрится.

Я записываю. Постепенно складывается закономерность: пыль идёт в дома на одежде, остаётся в воде и печах. Шахтёры спорят с требованием переодеваться во дворе, пока Гарт не выворачивает карман куртки и не показывает серый налёт в швах.

На третий вечер Альма раскладывает на столе оставшиеся украшения. Свадебное ожерелье она не продала.

— Его выбирала леди Кассандра, — объясняет она. — Тётя генерала. Она сама застегнула его на вас и потом напоминала носить. Говорила, камни укрепляют огонь ребёнка.

Имя возвращает короткое воспоминание: высокая женщина в серебристом платье касается моей шеи перед зеркалом. «Не снимай, Мирель. В нашем роду знают, что полезно наследникам».

Ожерелье тяжелее, чем кажется. Между оправой центрального камня и рамкой заметна тонкая щель. Я нажимаю иглой на скрытый выступ, и задняя пластина отходит.

Внутри находится плоский резервуар. По краям остался серый порошок. Через крошечные отверстия он мог понемногу оседать на коже и одежде.

Альма бледнеет.

— Вы носили его во время всех беременностей. Даже спали в нём, когда леди Кассандра приезжала.

Я вспоминаю тяжесть у ключиц и сероватый след на ночной рубашке. Тогда я считала, что металл пачкается от лекарских мазей.

Мы зовём Брину и сравниваем порошок с осадком из нижнего колодца. Цвет и металлический блеск совпадают. Повитуха спрашивает, могло ли ожерелье повредить детям.

— Пока я знаю, что его сделали тайником и велели носить именно во время беременностей, — отвечаю я. — Остальное придётся доказать.

Я заворачиваю украшение и запираю в ящик. В ту ночь долго не сплю. Внизу потрескивает печь, за стеной тихо разговаривает Рина, Тио время от времени подаёт голос. Около полуночи во дворе скрипит крышка верхнего колодца.

Мы закрывали её на засов.

Я выхожу в коридор. Альма уже ждёт у лестницы с фонарём: после находки в ожерелье она сама предложила дежурить по очереди.

Во дворе возле колодца стоит подросток с мешочком в руке. Я успеваю крикнуть, и он роняет его на каменный край. Порошок просыпается рядом; в воду попадает совсем немного.