Обычно резкость Брины успокаивает женщин. Сейчас Селеста всё равно смотрит только на свёрток у меня в руках. Аларик отходит от постели и опускается рядом на одно колено.

— Дай ему мой огонь, — требует Аларик и протягивает ладони, не касаясь ребёнка.

Между его пальцами появляется мягкое золотистое тепло.

— Уже даёшь. Держи ровно.

Я считаю вдохи, продолжаю помогать маленьким лёгким и не позволяю себе смотреть на лицо мужа. Если посмотрю, вспомню, чьего сына спасаю, — а мальчику от этого не станет легче.

На второй минуте Брина наклоняется ближе.

— Мирель…

В её голосе нет требования остановиться, только страх, что я снова причиню себе боль. Я вижу, как едва заметно дрогнуло крыло носа ребёнка.

— Ещё немного. Альма, считай.

Альма начинает с единицы. За дверью снова спорят, по лестнице бегут люди, но её голос удерживает комнату вместе. На двенадцати мальчик делает короткий вдох. На пятнадцати морщит лицо, будто недоволен нашим вмешательством. На семнадцати издаёт тихий хриплый звук.

Селеста всхлипывает и тут же закрывает ладонью рот, чтобы не сбить мне счёт. Я продолжаю, пока следующий вдох не приходит без моей помощи. Мальчик открывает глаза на мгновение, сердито двигает рукой и наконец подаёт голос — слабый, тонкий, но упрямый.

Брина смеётся и вытирает щёку плечом, потому что обе руки заняты. Альма забывает следующую цифру. Даже за дверью на несколько секунд стихает спор.

Я заворачиваю ребёнка плотнее и подношу к Селесте. Она тянется к нему, но руки ещё не слушаются, поэтому я укладываю мальчика ей на грудь и оставляю ладонь у его спины. Аларик не приближается. Стоит в шаге, будто ждёт, позволят ли ему посмотреть.

Селеста поворачивает голову к нему.

— Он жив.

Аларик кивает, но выговорить ничего не может. Его взгляд опускается на маленькое лицо, затем на меня. Я вижу в нём благодарность и просьбу не делать выводов до объяснения. Но под моей ладонью уже дышит мальчик, которого Селеста назвала его сыном.

Мальчик беспокойно шевелится. По его груди проходит тёплая золотая искра. Я думаю, что это остаток поддерживающего огня, но свет не исчезает. Он собирается у ключицы, уходит тонкой линией к сердцу и там разветвляется.

Брина перестаёт улыбаться. Альма подходит ближе с лампой. Селеста пытается прикрыть ребёнка пелёнкой, но я осторожно удерживаю край: нам нужно видеть, не опасно ли изменение.

Линии становятся чётче. На груди мальчика проступает серебряный знак — распахнутые крылья и маленькая корона огня между ними.

Такой же дракон выгравирован на кольце Аларика.

Метка раскрывается полностью.

Глава 10. Он мой сын

Серебряный дракон на груди мальчика светится ещё несколько ударов сердца и бледнеет, словно уходит глубже под кожу. Селеста прижимает ребёнка к себе, не позволяя никому поправить пелёнку. Аларик не отводит глаз от метки и выглядит не настолько удивлённым, насколько должен был бы человек, которого только что назвали отцом чужого ребёнка. Я замечаю это, но спросить не успеваю.

В коридоре ломается верхняя скоба.

Гарт ругается, женщины отступают от двери, и голос Эверта звучит уже совсем близко:

— Генерал, прекратите этот фарс. Ребёнок заражён пепельной магией. Если его немедленно не передать палате, последствия коснутся всего дома.

Аларик выходит из оцепенения. Он просит Рейна не пускать людей с оружием, а сам остаётся возле постели. Мне приходится взять ребёнка у Селесты: она слишком ослабла и начинает засыпать, всё ещё удерживая край пелёнки.

— Не отдавайте, — шепчет она, когда я поднимаю мальчика. — Только не им.

Я укладываю его в тёплую корзину рядом с кроватью и оставляю Селесте руку на бортике, чтобы она чувствовала сына.

— Пока он мой пациент, никто не унесёт его без моего решения.

Она закрывает глаза, но пальцы с корзины не убирает. Аларик смотрит на меня, будто хочет спросить, распространяется ли обещание на него. Я отворачиваюсь к ребёнку.

Дверь открывается после короткого приказа Рейна. Эверт входит один, без меча, однако за ним в коридоре остаются люди палаты. Он останавливается, увидев Селесту, и первым делом проверяет не её дыхание, а метку ребёнка.

— Значит, защита проявилась, — произносит магистр слишком спокойно. — Тем более нельзя медлить. Младенца нужно очистить до того, как пепельный след соединится с родовым огнём.

Слово совпадает с записью возле детей, которых заранее объявляли умершими. Я закрываю корзину от его взгляда своим телом.

— Что именно вы называете очищением?

Эверт говорит о специальной палате и ослаблении вредной магии, не называя ни одного действия. Я уже слышала этот осторожный тон возле собственного ложа.

— Куда увозят детей после очищения? Почему ни один не вернулся семье?

Магистр слишком долго выравнивает край папки.

— Не все случаи заканчиваются благополучно. Поэтому решать должны специалисты, а не женщина, которая видит заговор в каждом флаконе.

Аларик становится рядом со мной. Эверт тут же меняет цель:

— Генерал, на младенце знак вашего дома. Если пепельная магия исказит его, ответственность ляжет на вас. Позвольте забрать ребёнка туда, где есть оборудование.

Муж смотрит на корзину. Мальчик дышит ровно, но метка на груди то бледнеет, то снова появляется. Я замечаю, что вместе с ней холодеют его пальцы.

— Брина, ещё тёплые пелёнки.

Брина вынуждает Эверта посторониться, приносит тёплую ткань и сообщает мне, что дыхание ребёнка стало мельче. Селеста пытается подняться и цепляется за рукав Аларика.

— Если заберут, мы его больше не увидим.

Он накрывает её руку своей, но не обещает. По его лицу я вижу: решение почти принято, и он уже подсчитывает цену.

Я снимаю с ребёнка верхнюю пелёнку. Серебряный дракон снова мерцает, но линии распадаются у края крыла.

— Метка не держится, — говорю я. — Почему?

Эверт отвечает слишком быстро: загрязнение разрушает родовую защиту, поэтому нужна палата. Аларик не смотрит на него.

— Это не полная защита, — произносит он после паузы. — Только отклик крови.

Селеста зажмуривается. Её пальцы сжимаются на его рукаве, и теперь я понимаю: существует ещё один шаг, о котором оба знали.

— Что нужно для полной? — спрашиваю я.

Аларик медлит, а Эверт впервые слушает его с настоящим интересом.

— Глава рода должен принять его под свою кровь, — говорит муж. — Осознанно. При свидетелях.

У двери Рина перестаёт покачивать Тио, а Альма бледнеет. Все слышали слова Селесты и понимают, чем станет такая защита в глазах города.

Я поправляю край пелёнки. Мальчик снова делает неглубокий вдох, и Селеста пытается дотянуться до него, но сил хватает только на движение пальцев.

— Делай, — говорит она Аларику.

Он не отвечает ей. Смотрит на меня, будто именно у меня просит разрешения подтвердить то, что несколько минут назад разрушило остатки нашего брака.

Я могла бы отвернуться. Пусть спасает своего сына и сам живёт с тем, как это выглядит. Но ребёнок начинает мёрзнуть у меня на руках, и злость не даёт права задержать помощь ни на один вдох.

— Если защита поможет, накладывай. Только не смей потом говорить, что сделал это ради меня.

Аларик принимает удар без попытки оправдаться. Он снимает перчатку и опускается возле корзины. Перед тем как коснуться ребёнка, спрашивает меня, куда положить ладонь, чтобы не мешать дыханию. Я показываю. Его пальцы ложатся чуть ниже серебряного знака.

Тепло собирается не вокруг кровати, а внутри метки. Мальчик вздрагивает, открывает рот и начинает дышать глубже. Серебряные линии выравниваются, однако полного рисунка всё ещё нет.

Эверт делает шаг к корзине.

— Остановитесь. После принятия под кровь ребёнок станет частью линии. Вы не знаете, что именно защищаете.

Рейн преграждает ему путь плечом. Аларик не отрывает руки от груди младенца.

— Зато я знаю, кому его не отдам.