Одна ошибка всё ещё может стоить жизни.

— Если я останусь, — говорю Брине, вернувшись, — через тридцать шесть часов сюда принесут гораздо больше людей. Без щита дом не справится ни с одним новым прорывом.

Она сжимает губы. Решение ей не нравится, но спорить с его логикой трудно.

— Я не врач.

За её спиной Рина выводит из палаты мужа роженицы и сразу возвращается к матери. Альма без напоминания меняет поднос у операционной.

— Вы замечаете опасность раньше половины столичных врачей. Рина умеет принимать обычные роды. Альма поможет с инструментами и ранениями. Красные случаи передадите лекарю гарнизона — он уже согласился работать по нашим правилам.

Брина смотрит на открытую операционную, затем на лестницу.

— А если будет случай, которого мы не умеем?

Я смотрю на комнаты, где уже работают её помощницы. Ни одна не ждёт, пока Брина подойдёт и лично поправит каждую ткань.

— Свяжетесь со мной через военный кристалл, пока связь держится. Не ждите разрешения Меррана. И не пытайтесь сделать всё одной.

Она долго молчит, потом требует оставить письменные инструкции на осложнения, список дозировок и право выгнать любого имперского лекаря из дома. Я пишу прямо на кухонном столе. Нелла добавляет порядок воды и белья, Рина — расписание осмотров. Дом составляет собственный план без меня.

Севран разворачивает карту дороги. Крепость Даллен отмечена у самого провала в щите.

— Есть ещё одна проблема, — говорит он, постукивая по северному перевалу. — После падения первого участка существа окружили крепость. Гарнизон удерживает внутреннюю стену, но тракт уже простреливается с высот.

Я складываю инструкции и передаю их Брине.

Сердце щита находится там, куда теперь нельзя добраться без боя.

Глава 32. Дорога к третьему ребёнку

Перед отъездом я обхожу все комнаты. Мне нужно увидеть, в каком состоянии остаются женщины, и убедиться, что распределение работы выдержит следующую телегу.

Роженица с телеги спит, её дочь лежит у груди. Рина уверенно сообщает температуру и время последнего кормления. Красный раненый пришёл в сознание; Альма проверяет повязку и не снимает её без причины. В прачечной Эда и Нелла устроили тёплые места для слабых младенцев, отделив их ширмой от прохода.

Брина встречает меня у лестницы с журналом.

— Если вернётесь и начнёте проверять каждую пелёнку, я вас обратно в крепость отправлю.

Она говорит сердито, но крепко сжимает мою ладонь.

— Я буду проверять журнал, — отвечаю я. — Пелёнки оставлю Нелле.

Рядом Рина прячет улыбку и тут же становится серьёзной. Спрашивает, что делать, если у женщины начнётся сильное кровотечение, а гарнизонный лекарь занят. Я заставляю её повторить порядок действий. Она доходит до третьего шага, путает дозу, сама замечает ошибку и начинает снова.

— Теперь правильно, — говорю я. — Не пытайся вспомнить всё в голове. Таблица висит над столом.

Рина кивает и не просит меня остаться.

Снаружи ждёт закрытая военная повозка. Севран разместил внутри инструменты, схемы и два резервных кристалла. Рейн сидит у задней стенки, бледный, с тугой повязкой вокруг груди. Брина не смогла запретить капитану ехать, поэтому добилась обещания: никакого огня и обращения.

Аларик стоит возле лошади и пытается затянуть ремень седла одной рукой. Я молча забираю повод и киваю на повозку.

— Я могу ехать верхом.

Он произносит это, не глядя на меня, и ещё раз тянет ремень. Шов под плащом сразу отзывается в его лице.

— Можешь. Первые двадцать минут. Потом откроется рана, и мы потеряем время.

Он смотрит на солдат, которые раньше видели его только в седле или в небе. Потом отпускает ремень.

— Хорошо. Но в повозке сяду у двери. Если нападут, смогу выйти первым.

Я открываю дверцу и жду, пока он сам выберет: продолжить торг или сесть.

— Выйдешь по команде Рейна. Ты больше не чувствуешь угрозу раньше остальных.

Аларик морщится, но садится внутрь. Это согласие даётся ему тяжелее, чем признание на площади: там он отказался от звания перед всеми, а здесь должен принять обычную человеческую уязвимость в мелочах.

Нас сопровождают восемь солдат и Севран. Между телегами беженцев едем медленно. Люди освобождают дорогу к северным воротам; несколько женщин узнают меня и желают вернуться.

За городом снег лежит неровными серыми полосами. Там, где щит ещё держится, воздух спокойный. Возле провала ветер бросает в дорогу ледяную крупу.

Рейн следит за картой и отмечает покинутые посты. Его пальцы время от времени сжимаются у груди. Я дважды спрашиваю о боли; во второй раз он отвечает не сразу.

— Жжёт меньше, если не дышать глубоко.

Он произносит это с таким видом, будто нашёл удачное решение. Я кладу пальцы ему на запястье и жду следующего поверхностного вдоха.

— Значит, не меньше. Просто вы нашли способ обмануть вопрос.

Он раздражённо выдыхает и позволяет проверить пульс. Состояние не ухудшается, но после дороги ему понадобится отдых.

Аларик наблюдает за осмотром, затем спрашивает, не лучше ли вернуть Рейна. Капитан поднимает голову.

— Спросите меня, а не Мирель.

Аларик запинается на полуслове. Раньше обсуждал бы состояние подчинённого с врачом, уже решая за самого Рейна.

— Ты способен продолжать?

Рейн выпрямляется, проверяет, не усилилась ли боль, и только после этого отвечает Аларику:

— Да. Магию не использую. Если станет хуже, скажу.

Я не позволяю ему спрятать последнее условие за привычным докладом.

— Скажешь сразу.

Рейн кивает обоим, и разговор заканчивается без приказа.

На втором подъёме передовые солдаты дают сигнал остановиться. За валунами лежит разбитая телега, лошадей нет. Следы уходят к лесу, где снег испещрён длинными узкими отпечатками.

Севран называет существ пепельными гончими. Они проходят через ослабленный щит стаями, боятся яркого огня и звона металла. У наших солдат есть факелы, но ветер почти гасит пламя.

— Разворачиваемся? — спрашивает возница.

Рейн смотрит на карту. Обход добавит три часа, которых у крепости может не быть. Он приказывает солдатам сомкнуться вокруг повозки и двигаться шагом до открытого участка.

Первые две гончие показываются на склоне бесшумно. Они похожи на крупных серых зверей с длинными передними лапами; пепел с шерсти сдувает ветер. Никто не ждёт, пока они приблизятся. Севран поднимает световой купол, солдаты ударяют клинками о щиты.

Стая отступает, но одна тень уходит вниз, под склон.

— Слева! — предупреждает Рейн.

Повозку ударяет в бок. Колесо соскальзывает в колею, дверь распахивается. Аларик оказывается на снегу раньше, чем я успеваю удержать его. Он хватает факел у упавшего солдата и встаёт между дверью и гончей.

Привычное движение рассчитано на драконью силу. Он поднимает факел слишком поздно. Зверь сбивает его плечом и уходит от удара, не задерживаясь. Аларик падает на тот бок, где находится свежая рана.

Я выпрыгиваю следом, прижимаюсь коленом к снегу рядом с ним и сразу вижу тёмное пятно под плащом. Повязка разошлась.

— Не вставай.

Аларик пытается упереться ладонью в снег и смотрит за моё плечо, туда, где мелькнула серая тень.

— Она вернётся.

Я затягиваю ремень поверх одежды, не ослабляя давление.

— Поэтому ты не будешь встречать её стоя с открытой раной.

Аларик пытается следить за склоном, но бледнеет и опускается обратно в снег.

Рейн остаётся в повозке. Вместо того чтобы нарушить запрет и открыть ядро, он командует солдатами: двое закрывают нас щитами, ещё двое поднимают перевёрнутый сигнальный гонг. Удар металла заставляет стаю отойти.

Севран расширяет световой купол. Гончие мечутся у границы, не решаясь войти. Нам дают несколько минут.

— Я могу идти, — говорит Аларик, когда я заканчиваю повязку.

Он пробует приподняться и сразу переносит вес на здоровый бок. Этого достаточно, чтобы я увидела предел.