— Потому что вы не спрашивали.

Мерран переводит взгляд на Тио. Мальчик шевелится, Рина сразу наклоняется к корзине. Легат видит живого ребёнка, которого в официальной книге уже нет, и всё равно отвечает спокойно:

— Потому что Север держался. Иногда государство существует благодаря тому, что люди на его границе не задают лишних вопросов.

Аларик отходит от окна. В его голосе нет прежнего уважения к представителю Совета:

— Вы получали отчёты о потерях в шахтёрских посёлках.

— Получали десятки отчётов: болезни, аварии, голодные зимы. Если проверять каждый источник силы во время войны, войну проигрывают.

Мерран просит Кассандру сесть рядом с ним. Она понимает предложение раньше нас и впервые за день выглядит спокойной.

— Совет готов признать, что отдельные лица превысили полномочия, — продолжает легат. — Леди Кассандра передаст управление шахтой. Эверт ответит за нарушения врачебных правил. Торвен — за подлог и нападение. На этом расследование закончится.

Кассандра поворачивается к нему. Спокойствие исчезает: она ожидала быть партнёром, а не удобной виновницей.

— А добыча? — спрашиваю я.

Мерран пододвигает мне заранее подготовленный лист.

— Возобновится в ограниченном объёме. Рабочих изолируют, женщин переселят выше по склону. Ваш дом сохранится как небольшая лечебница. Совет выделит содержание.

Он говорит о родильном доме как о комнате, которую разрешит оставить послушному ребёнку. Я не беру лист.

— А живые дети из записей?

Мерран на секунду задерживается. Этого хватает.

— Если они существуют, их разместят в закрытом учреждении. Публичное появление детей, официально признанных умершими, вызовет беспорядки и подорвёт доверие к щиту.

Брина всё-таки подходит к столу. Не спорит, только кладёт рядом с договором деревянную бирку с номером одного из младенцев.

— У него мать каждый месяц приносит на могилу игрушку. Вы и ей велите молчать ради доверия?

Легат не отвечает повитухе. Обращается к Аларику: архивы уничтожат после составления закрытого отчёта, мальчика Селесты передадут под имперскую защиту, а Мирель получит возможность продолжить лечение при условии, что публично откажется от обвинений против военного совета.

Я смотрю на договор, где мою свободу, детей и шахту уже разложили по разным строкам.

— Вы предлагаете оставить мне несколько палат в обмен на право продолжать делать кристаллы.

— Я предлагаю сохранить тысячи жизней и то, что вы создали, — поправляет Мерран. — Полной справедливости не бывает. Умные люди выбирают достижимое.

Раньше такие слова заставили бы меня искать компромисс, чтобы не показаться истеричной и неблагодарной. Теперь за его спиной Рина успокаивает Тио, а Нелла придерживает ладонью спящую Эйру.

— Тогда выбирайте достижимое без наших детей. Шахта останется закрытой. Архивы получат все гарнизоны. Живые дети вернутся семьям.

Мерран перестаёт изображать переговоры. Он встаёт и по очереди отдаёт приказы Аларику: арестовать меня за саботаж, передать ребёнка Селесты палате, вернуть клинок и доспехи Совету, открыть глубинный участок до вечера.

Аларик слушает, не перебивая. На его шее лежит серебряная генеральская цепь — знак, который я видела на всех парадных портретах. Он снимает её не резко. Расстёгивает замок, освобождает звено, зацепившееся за ворот, и кладёт цепь поверх приказа.

— Я не исполню ни одного пункта.

Мерран смотрит на знак командования, затем на Рейна.

— Капитан, генерал отстранён. Возьмите его под стражу.

Рейн остаётся у стола. В коридоре ждут его солдаты, во дворе — имперская колонна. Отказ превратит весь гарнизон в мятежников и оставит город без защиты ещё до падения щита.

Аларик подходит к нему сам и снимает с пояса пустую перевязь.

— Исполняй, Рейн. Люди должны остаться у маяков.

Капитан берёт перевязь, но не цепь. Голос у него садится:

— Я поставлю охрану у комнаты. Не в подземелье.

Мерран хочет возразить. Аларик уже протягивает руки для ограничивающей ленты и тихо говорит капитану, чтобы тот не отдавал солдат Эверту. Рейн затягивает узел так, что Аларик сможет двигать кистями, и отводит его к выходу.

Муж останавливается возле меня. Между нами слишком много людей для слов, которые всё равно ничего не исправят. Аларик смотрит на медальон у меня на груди и говорит только:

— Не отдавай записи.

— Не отдам.

Он уходит с Рейном. Я не провожаю его до двери: Мерран уже делает знак Эверту, и магистр расправляет плечи, будто ждал именно этой минуты.

— В связи с возможным пепельным заражением дом переходит под карантин, — объявляет Эверт. — Никто не выходит до осмотра палаты.

Я успеваю отправить Альму к задней двери, но снаружи уже опускают железную перекладину. Окна нижнего этажа закрывают ставнями, у ворот встают люди палаты. Мерран уходит, не взглянув на женщин, которых запирает внутри.

— Это не карантин, — говорит Брина, проверяя боковую дверь. — Они отрезали нас от верхнего колодца.

Я распоряжаюсь перенести запас воды в палаты и пересчитать беременных. Нелла помогает женщинам подняться наверх, Рина забирает Тио, Альма ищет старый хозяйственный выход. Мы не успеваем закончить, когда в дальней комнате кто-то начинает кашлять.

Сначала я думаю о пыли на одежде. Потом чувствую знакомый металлический привкус. Возле потолка из вентиляционной решётки тянется тонкий серый налёт.

— Закрывайте печи, — говорю я. — Мокрую ткань на решётки. Детей в прачечную, там нет старого канала.

Брина уже снимает занавеску, женщины несут воду. Я подхожу к корзине Тио, чтобы укрыть ему лицо, и вижу под воротом пелёнки тонкую серую линию.

Рина замечает мой взгляд и молча разворачивает ткань. Прожилка появилась у ключицы сына. Из соседней палаты Нелла зовёт меня по имени; на груди Эйры проступает такой же след.

А потом плачет третий младенец.

Глава 17. Дом, ставший ловушкой

Третий младенец плачет в дальней палате, и этот звук заставляет женщин двигаться быстрее любого приказа. Я поднимаю решётку у потолка: из тёмного канала тянет металлической прохладой, на влажном пальце остаётся серебристый налёт.

— Пыль идёт через старую вентиляцию, — говорю я Альме. — Воду не лить на пол. Нам понадобится вся. Режьте простыни полосами, мочите и закрывайте рот и нос.

Рина уже подхватывает Тио вместе с корзиной. Ещё вчера она ждала разрешения даже подняться с постели, теперь сама велит двум женщинам перенести стол к стене и ставит сына подальше от решётки. Нелла прижимает Эйру к груди, свободной рукой затягивает мокрую ткань у лица соседки.

— В прачечной нет канала, — напоминает она. — Там дым всегда выходил через окно, иначе мы бы задохнулись от пара.

Я киваю и открываю дверь в коридор. Пыль пока почти незаметна, только лампы горят мутнее, однако у младенцев серые линии уже появились. Ждать, пока воздух станет тяжелее, нельзя.

— Всех детей в прачечную. Женщины, которые могут идти сами, берут по одной корзине и не возвращаются без необходимости. Беременных ведём вдвоём. Брина, проверьте Селесту.

Повитуха отвечает из соседней комнаты, но её голос звучит глуше обычного. Я нахожу её у кровати Селесты: Брина пытается поднять колыбель и одновременно спорит с молодой пациенткой, которая отказывается оставить мать одну. На мокром платке повитухи уже проступил серый след.

— Я понесу мальчика, — решаю я. — Вы ведёте Селесту.

Брина делает вид, что не услышала. Она берётся за ручки колыбели, поднимает её на ладонь и сразу опускает обратно. Колени подгибаются; я успеваю удержать её за плечо, но вес женщины тянет нас обеих к кровати.

— Брина, на меня смотрите.

Она сердится даже сейчас и пытается отмахнуться, уверяя, что просто резко встала. Затем взгляд уходит мимо меня, и повитуха обмякает. Селеста зовёт её по имени, а я укладываю Брину на бок возле открытого окна, ослабляю платок и прошу Альму принести чистый воздух из прачечной — хотя бы веером из мокрой простыни.