— Можно я перепишу? — спрашивает Ивен, нахмурившись на слишком широкую петлю. Я кладу первый лист в ящик, где храню рисунки детей.

— Этот оставим. Второй напишешь для школы, если захочешь.

Он кивает, будто мы заключили серьёзный договор. Эда иногда тянется к нему раньше просьбы, но останавливается и ждёт. Сегодня Ивен сам прижимается к её плечу, а она продолжает читать, не пугая его своей радостью.

Селеста приезжает из столицы к вечеру. Суд признал её брак с Дравеном, заключённый тайно, законным, и в документах она впервые записана его вдовой. Сына зарегистрировали под именем отца. Она показывает мне свидетельство, долго ведёт пальцем по строке «вдова Дравена Вальдена», затем убирает бумагу прежде, чем Тио успевает схватить печать.

— Странно, — говорит она, устраивая сына на другом колене. — Я добивалась этого имени, чтобы у него не украли отца. А когда получила, поняла, что жить всё равно придётся самой.

Я знаю эту разницу лучше, чем смогла бы объяснить. Документ возвращает Селесте правду о браке; Дравена он не вернёт. После развода у меня снова есть собственная подпись, а прожитые годы остаются такими, какими были.

Мы ужинаем в новой столовой. Ученицы спорят, из кухни пахнет печёными яблоками, Тио размазывает кашу и уверяет Рину, что ложка упала сама. Я слушаю Селесту, проверяю отчёт школы и назначаю встречу с каменщиками. О письме Аларика вспоминаю только позже, когда ищу в столе городскую печать.

О том, что он находится в двух часах езды от города, я узнаю на следующий день, когда в новый водовод попадает мутная вода. Рабочие перекрывают подачу раньше, чем она доходит до дома, но я еду к северному резервуару вместе с городским управляющим. За холмом слышен стук кирок и скрип подъёмного ворота. Шахтёры прокладывают каменный канал от чистого родника, обходя заражённые жилы.

Мужчина по колено в траншее поднимает голову на звук повозки. Аларик стал худее, волосы короче, ладони покрыты мозолями. На простой рубахе сереет раствор, на поясе нет ни меча, ни родовой печати.

Он видит меня и не идёт навстречу. Передаёт инструмент шахтёру, отходит к краю траншеи и ждёт, пока управляющий сам позовёт его.

— Аларик отвечает за северный участок, — объясняет тот, уже по дороге к резервуару. — Живёт у старого поста. Я думал, вы знаете.

Весенняя глина цепляется к сапогам. Отчёты о воде приходили каждую неделю без титула, и я решила, что Аларик лишь пересылает сведения с западной дороги.

— Почему он не приехал в город? — спрашиваю я.

— Сказал, у него нет разрешения входить в ваш дом и нет дела, которое нельзя передать письмом, — объясняет управляющий, пожимая плечами. — Здесь тоже сначала пытался командовать. После первой недели шахтёры предложили ему самому уложить плиту, которую он велел передвинуть. С тех пор сначала спрашивает мастера.

Возле резервуара Аларик объясняет причину мутной воды. Ночная осадка сдвинула внешнюю решётку, канал уже перекрыт, загрязнённую часть сольют в старый отстойник. Он обращается к управляющему, не ко мне, пока я сама не задаю вопрос о пробах.

— Каждые два часа до чистого результата, — отвечает он. — Первую колбу отправили в ваш дом. Если вы хотите другой порядок, я запишу.

Раньше Аларик сообщил бы готовое решение. Сейчас ждёт, пока я осмотрю резервуар и поговорю с мастером. О потере дракона не напоминает, хотя тяжёлое колесо шлюза вместо него поворачивают двое шахтёров.

Пока Аларик слушает мастера, поверить в перемены легко. Я уже знаю, каким дисциплинированным он бывает, когда считает что-то своим долгом. Не знаю только, что останется, когда долг закончится и рядом снова окажусь я со своими отказами.

Перед отъездом я замечаю, что Аларик стоит у края дороги, но не приближается к повозке. На рукаве у него серый след раствора, пальцы стянуты тканью после сорванной мозоли.

— Водовод должен дойти до южного корпуса через три недели, — говорит он, обращаясь к управляющему. — Если дом подтвердит пробы.

Я подтверждаю. Аларик склоняет голову и возвращается в траншею раньше, чем повозка трогается.

Вечером Брина приносит мне сложенный лист. Печати на нём нет, только моё имя снаружи. Внутри одна строка, написанная рукой Аларика:

«Прошу разрешить мне войти в родильный дом на один день. Я приму любой ответ и любые условия».

Глава 38. Один день

Я отвечаю не сразу. Лист лежит на столе до конца обхода, пока Рина не замечает знакомый почерк. Она не спрашивает, что там, но дважды начинает говорить о завтрашних делах и сбивается.

— Рина, — останавливаю я её у двери. — Скажи уже.

— Если вы его не пустите, ничего не изменится. — Рина прижимает журнал к фартуку. — Если пустите, тоже не обязано сразу меняться. Я просто… не хочу, чтобы вы решали из страха ошибиться в любую сторону.

Рина краснеет и торопится к лестнице. Раньше рядом с Алариком мне приходилось угадывать принятое им решение. Теперь решаю я, и легче от этого не становится.

На обороте пишу: «Один день. С рассвета до вечернего колокола. В доме действуют правила Брины и мои. В комнаты входить только с разрешения женщин. Никаких приказов персоналу».

Утром Аларик приходит пешком и останавливается за открытой калиткой. На нём рабочая рубаха и тёмный жилет; руки отмыты от раствора, трещины на коже остались. Он не принёс ни цветов, ни проекта, которым можно оправдать визит.

Я подхожу к калитке. Несколько учениц уже выглядывают из окон, а Брина демонстративно захлопывает одну створку, чтобы они вернулись к занятиям.

— Условия прочитал? — спрашиваю я.

Аларик достаёт мой лист, сложенный вчетверо. На полях нет его исправлений.

— Да. Если я нарушу правило, скажи сразу. Я уйду.

Он не добавляет, что пришёл ради меня, и мне не за что ухватиться, чтобы сразу возразить. Внутри Брина встречает его с корзиной мокрого белья. Аларик привычно делает движение, будто собирается забрать её из рук, но останавливается.

— Чем помочь? — спрашивает Аларик, не протягивая рук.

Брина оглядывает его от сапог до плеч и передаёт половину корзины. — Вторую ручку возьмёте, — предупреждает она. — Не всю корзину. У меня ноги пока работают.

Он берётся с другой стороны и идёт в прачечную в её темпе. На повороте едва не предлагает более короткий путь через палату, замечает синюю ленту на двери и сворачивает в обход без подсказки.

Утро проходит в мелких просьбах. Аларик спрашивает Неллу, куда нести лён. Она меняет решение уже у кладовой и отправляет два мешка в учебный корпус. Он молча разворачивается.

Когда Рина просит починить заедающую оконную раму, Аларик осматривает петли и предлагает снять створку. Рина отвечает, что в комнате спит слабый ребёнок и стучать нельзя. Раньше он вызвал бы мастера и распорядился освободить помещение. Сейчас откладывает инструмент и записывает, что вернётся после кормления.

У двери Селесты он останавливается. Она приехала на несколько дней помогать с архивом детей и сидит внутри с сыном. Аларик спрашивает через порог, можно ли войти. Селеста долго поправляет одеяло, хотя оно лежит ровно.

— На минуту, — разрешает она. — И не бери его без моего предложения.

Аларик садится на стул у двери. Смотрит, как мальчик тянет край её шнурка, и спрашивает о здоровье. Когда Селеста отвечает коротко, он не пытается выпросить ещё разговор. Через минуту сам поднимается и уходит.

Я замечаю, как он выдыхает уже в коридоре. Встреча далась ему тяжело, но он не превращает эту тяжесть в обязанность Селесты облегчить её. Это новое поведение действует на меня сильнее любых объяснений, и я почти злюсь за то, что замечаю.

После полудня я отправляю Аларика обедать с рабочими. Он спрашивает, может ли остаться у стены столовой, если свободных мест нет. Брина молча подвигает лавку. За столом шахтёры обсуждают водовод, но Аларик не перехватывает разговор, даже когда молодой мастер ошибается в расчёте уклона. Ждёт, пока тот закончит, затем спрашивает, учёл ли он весеннее проседание. Мастер сам исправляет цифру.