Я проверяю Рейна и возвращаюсь во двор. Аларик сидит у стены и записывает имена прибывших — работу, которую раньше отдал бы писарю.

— Лесьи удержали? — спрашиваю я.

Гарнизон отвёл людей, но следующая группа доберётся только к вечеру. Среди них несколько беременных.

У ворот двое солдат вносят товарища на плаще. Одновременно к крыльцу подъезжает телега, где женщина стоит на коленях, держась за борт.

Муж пытается объяснить, что схватки начались у леса. Женщина перебивает его и требует перестать рассказывать за неё.

— Ребёнок идёт, — говорит она, тяжело переводя дыхание. — И долго ждать не будет.

Брина освобождает проход, Нелла зовёт чистые простыни. В этот же момент носильщики поднимают на крыльцо трёх раненых.

Двери родильного дома распахиваются одновременно для тех, кто защищал границу, и для женщины, начавшей рожать во время нападения.

Глава 31. Дом между жизнью и войной

Носилки и телега сходятся у порога. Брина одним взглядом оценивает раненых, женщину на коленях и узкий коридор, где уже стоят корзины с младенцами.

— Роженицу наверх, в комнату с синим окном. Того, кто дышит сам, — в бывшую столовую. Остальных не вносить кучей, я сначала посмотрю.

Муж женщины пытается поднять её на руки. Она отталкивает его локтем и, переждав схватку, требует дать ей спуститься самой. Нелла подставляет плечо с одной стороны, Рина — с другой. Они ведут её внутрь, пока я опускаюсь возле первого солдата.

У него повреждена нога, но пульс ровный, сознание ясное. Второй не может глубоко вдохнуть после удара о седло. Третий держит ладонь у живота и старается не показать, насколько ему больно. Я ставлю на плащи цветные ленты и отправляю Альму за инструментами.

— Красный в малую операционную. Жёлтых согреть и осмотреть повторно через десять минут. Никому не давать воду из нижнего колодца.

Люди подхватывают распоряжения ещё до того, как я заканчиваю. Пекарь с сыном переносят раненого в столовую, две женщины освобождают стол, шахтёр снимает дверь с кладовой для новых носилок. Дом шумит, но уже не мечется.

Наверху роженица кричит на мужа, который снова пытается отвечать вместо неё. Брина вручает ему часы и велит считать промежутки между схватками. Наконец получив работу, он перестаёт путаться под ногами.

Ребёнок лежит правильно, роды идут быстро. Мать цепляется за простыню и спрашивает, не брошу ли я её ради солдат.

— Я буду входить после каждого осмотра внизу. Между схватками с вами Рина.

Та не уверяет, что всё умеет. Проверяет время и спрашивает, где именно изменилась боль. Женщина отвечает ей уже без прежней резкости.

Внизу Альма уже приготовила стол. Раненому с красной лентой нужно остановить внутреннее кровотечение. Вода прокипячена, ткань чистая, Нелла держит лампу, Эда считает дыхание.

Когда я заканчиваю, пальцы ломит от напряжения. В коридоре плачет новорождённый — громко, возмущённо. Рина появляется в дверях с мокрыми волосами у висков.

— Девочка. Дышит сама. Брина сказала не дёргать вас от стола, пока не закончим.

Она ждёт, что я проверю каждое её действие. Вместо этого прошу рассказать по порядку: когда родилась, как дышала, как согревали, что с матерью. Рина отвечает без путаницы, только на слове «плацента» сбивается и возвращается к началу фразы. Всё сделано правильно.

— Запиши время и осмотри их снова через четверть часа.

Рина выдыхает и уже на ходу зовёт мужа роженицы. Дом не развалился, пока я спасала одного человека. Наверху приняли ребёнка без меня; в прачечной согревают младенцев, в столовой уже распределили раненых.

Затем в коридор входит мужчина из нижнего квартала и, увидев новые носилки, произносит достаточно громко:

— Если бы шахту не закрыли, они бы сюда не приехали.

Разговоры стихают. Он привёз беременную сестру из Лесьи; женщина сидит у стены, прижав ладони к животу. Его злость направлена на меня, но смотрит он на раненого солдата.

— Щит начал падать после закрытия шахты, — отвечает ему один из жителей. — Это правда.

Я мою руки и не прячусь в операционной.

— Шахта питала щит детским огнём. Я остановила добычу, потому что знала, кого она убивает. Альтернативу мы ещё не закончили. Прорыв — следствие и старой системы, и наших незавершённых решений. Можете обвинять меня, но сначала отведите сестру в синюю комнату. Ей нельзя сидеть в холодном коридоре.

Мужчина сжимает губы. Его сестра сама поднимается и говорит, что не ждёт, пока брат выиграет спор за её счёт. Нелла ведёт её наверх, а он остаётся помогать переносить носилки. Злость не исчезает, только перестаёт мешать работе.

Солдат с повреждённой ногой просит снять с него пояс. Под пряжкой застрял серый осколок из рукояти. Он берёт камень двумя пальцами и узнаёт обозначение на оправе.

— Двадцать четыре-Б, — произносит он. — Такой же номер показывали на площади.

Я подношу лампу. Осколок почти истощён, внутри осталось слабое мутное свечение.

— Этот меч был у меня три года, — продолжает солдат. — На перевале он прожёг ледяную стену. Мы тогда думали, что новая руда сильнее старой.

У соседней кровати мужчина отворачивается. Первый солдат проводит большим пальцем по номеру и спрашивает, чей ребёнок находился в кристалле.

— В архиве этой партии есть номер, но имя пока не восстановлено.

Он ждёт ещё чего-то: оправдания, что не мог знать. Я его не даю, как не дала Аларику. Солдат сам кладёт осколок на поднос.

— Найдёте имя — скажите мне. Я не хочу снова говорить «партия».

После перевязки он записывает номер оружия, гарнизон и случаи, когда использовал его силу. Другие раненые тоже начинают проверять рукояти. В доме появляется новый список мест, где ещё могут храниться следы детей.

Севран приходит к вечеру с обгоревшим внешним кольцом маяка. Ставит его на кухонный стол между миской с бинтами и недопитым чаем.

— Я нашёл, почему контур оттолкнул Рейна.

Рейн лежит в бывшем кабинете хозяина. Он всё ещё не может пользоваться огнём, но уже сидит и спорит с Бриной о дороге к крепости. Аларик находится рядом, переписывает показания прибывших и время от времени придерживает бок, когда думает, что никто не видит.

Мы собираемся у стола, оставив двери открытыми. Я не могу уйти далеко от палат.

Севран кладёт поверх схемы тонкую пластину памяти из хранилища. После перестройки Аларика сердце приняло взрослый огонь и запретило поиск первичных источников. Но в центре всё ещё находится кристалл М-3 — детский огонь, вокруг которого строилась старая матрица.

— Для системы он остаётся образцом, — объясняет маг. — Она исполняет новый приказ, но сравнивает каждого донора с Элианом. Взрослый огонь отличается по структуре, и внешние узлы пытаются очистить его до детского состояния. Поэтому канал обжёг Рейна.

Я смотрю на третье гнездо на схеме. Кристалл связан со щитом и одновременно удерживает прежнее правило.

— Значит, пока Элиан внутри, система будет требовать, чтобы любой новый огонь стал похож на его.

Севран подтверждает. Можно переделывать каждый внешний узел отдельно, но на это уйдут недели. Единственный быстрый путь — извлечь М-3 из центрального сердца и запустить матрицу уже без детского образца.

Аларик спрашивает, можно ли вынуть камень из нижнего хранилища. Маг проводит линию от шахты к северной крепости.

— После обвала управление перенеслось к первичному узлу. Сердце щита находится в крепости Даллен. Там кристалл соединён с основными жилами.

Рейн уже спускает ноги с кровати.

— Дорога займёт четыре часа, если северный тракт свободен.

Брина появляется у двери и ставит поднос так резко, что ложка подпрыгивает. Она оглядывает мужчин по очереди, задерживаясь на повязках.

— Вы никуда не едете. Один без ядра, второй с обожжённым ядром, третий маг, который забывает поесть. Мирель нужна здесь.

Сверху зовут Рину, у ворот подходит ещё одна телега. Я выхожу в коридор. Несколько недель назад здесь был пустой трактир; теперь у дверей висят цветные ленты, у печей назначены смены, записи ведутся в трёх экземплярах. Рина приняла ребёнка, Нелла распределяет воду, Альма знает инструменты и признаки ухудшения.