На юбке темнеет пятно. Кровотечение серьёзное, но женщина в сознании и слышит меня. Я отпускаю Альму, делаю несколько шагов и, когда ноги слабеют, использую край двери как опору, чтобы опуститься рядом.

— Посмотрите на меня. Как вас зовут? — спрашиваю я.

Женщина цепляется за мой рукав.

— Рина. Госпожа, ребёнок ещё…

Я накрываю её пальцы своими.

— Я услышала. Какой срок? Боль началась до крови или после?

Её муж говорит, что Рина на седьмом месяце.

Пока мужчина отвечает, я кладу ладонь Рине на живот. Под напряжённой кожей что-то слабо толкается и сразу затихает.

— Он жив, — говорю я. — Куда её можно занести?

Гарт озирается, будто тёплая комната может появиться от одного вопроса.

— Брина! Позовите Брину!

Из толпы проталкивается пожилая женщина в выцветшем платке. Она не тратит времени на приветствия: опускается возле Рины, расстёгивает ворот платья и подкладывает ей под голову свёрнутое пальто.

Рина находит её руку и вцепляется в пальцы.

— Брина, пожалуйста.

Женщина закрывает глаза на короткий миг.

— Несите её в дом, — говорю я. — Нужны горячая вода, чистая ткань и хороший свет.

Брина поднимает на меня взгляд.

— Не обещайте ей того, чего здесь не бывает, госпожа. Я обещала. Много раз.

Я не сразу отвечаю. За спиной Торвен что-то недовольно говорит слуге, люди у ворот ждут, а Рина всё сильнее сжимает руку повитухи.

— Я ничего не обещаю. Я собираюсь работать. Поможете мне или будете спорить здесь?

Брина впервые смотрит на меня прямо. Она замечает дорожную одежду, мою бледность и то, как крепко я держусь за дверь.

— Вы сами едва стоите.

Я крепче опираюсь на дверь.

— Поэтому мне нужна ваша помощь.

Несколько секунд она молчит, затем снимает шаль и укрывает Рине ноги. Мужчинам велит нести Рину вдом осторожно, медленно, головой вперед. Гарт выдыхает с облегчением, но Брина сразу останавливает его и поворачивается ко мне.

— Не радуйся раньше времени.

В её голосе нет злости. Только усталость женщины, которая слишком часто надеялась на чудо, даже когда было ясно, что его не случится.

— Я пойду. Но вы должны понимать: здесь такие дети не живут.

Глава 3. Материал

— Тогда покажите, где они живут, — отвечаю я.

Брина ещё секунду смотрит на меня, будто ждёт, что я испугаюсь собственных слов. Рина снова сжимает мой рукав, и повитуха первой отворачивается к мужчинам.

— В административном доме печи ледяные. Несите к ним. Гарт, беги вперёд, освободи стол и поставь воду.

Торвен пытается задержать нас у ворот: напоминает, что я сама едва стою, предлагает дождаться лекаря. Я прошу Альму забрать у него ключи и догнать меня. Сейчас Рине нужен тёплый дом. Объяснения Торвена могут подождать.

У Рины тесно, тепло и душно от угольной печи. Между кроватью, столом и сундуком приходится проходить боком. На подоконнике лежит сероватая пыль; Рина замечает мой взгляд и начинает извиняться, что не успела протереть.

— Не трать силы, — прошу я, опускаясь рядом. После дороги поясницу тянет, поэтому я сразу требую стул. — Тебе рожать. Мне думать. Брина будет спорить со мной, если я ошибусь.

Повитуха вскидывает брови. Я ожидала раздражения, но она только придвигает стул ближе и закатывает рукава.

— Спорить я умею. Говорите, что нужно.

Я прошу горячую воду, чистую ткань и хороший свет. Гарт приносит ведро из общего колодца. Вода кажется прозрачной, пока он не ставит её под лампу: возле стенок вспыхивают серебристые крупинки.

— Другой нет? — спрашиваю я.

Гарт ставит ведро резче, чем собирался. Вода выплёскивается на край стола.

— Все эту пьют. Торвен каждый месяц присылает проверяющего.

Брина зачерпывает кружкой и пожимает плечами. Для неё этот блеск давно стал обычным. Я велю кипятить воду, а для питья принести чистый снег с крыши сарая. Гарт хочет возразить, но Рина зовёт его, и он сразу возвращается к жене.

Роды идут тяжело. Рина устаёт раньше, чем ребёнок опускается достаточно низко. Между схватками она просит мужа не пускать соседок: не хочет, чтобы завтра весь квартал обсуждал её крики.

— Пусть обсуждают, — Брина подкладывает валик ей под спину. — У них стены не толще ваших.

Рина неожиданно улыбается. Я использую короткую передышку, объясняю, как дышать и когда беречь силы. Брина добавляет своё: в каком положении Рине легче, как раньше помогала её мать. Мы перестаём присматриваться друг к другу и начинаем работать вместе.

Когда мальчик рождается, он не кричит.

Брина заворачивает его в тёплую ткань и замирает, почувствовав, какой он неподвижный. В её голосе больше заботы, чем прежней обречённости.

— Госпожа, вы сами после потери. Не мучайте себя долго. Иногда они просто не могут.

Рина слышит. Она стискивает мою руку, будто я могу удержать вместе с ней и ребёнка.

— Утром шевелился. Я не придумала.

— Не придумала, — отвечаю я и кладу мальчика ближе к печи. — Брина, согревайте. Альма, считайте время.

Я освобождаю дыхательные пути и начинаю помогать мальчику дышать. Первые попытки ничего не меняют. Гарт делает шаг к нам, но я прошу остаться возле Рины. Она уже не смотрит на ребёнка — следит за нашими лицами и по ним пытается угадать ответ.

Гарт садится рядом с женой и начинает говорить, что весной починит крышу. Сбивается, обещает новый стол, хотя старый ещё крепкий. Рина слушает его и не выпускает мою руку.

Альма считает вслух. На двадцати голос у неё срывается, и она начинает сначала. Брина уже просит остановиться, но вдруг прикладывает палец к груди ребёнка.

— Подождите. Там… будто толкнулось.

Я продолжаю. Мальчик морщит лицо, втягивает воздух и издаёт слабый сердитый звук. Второй получается громче.

Гарт обрывает обещание на полуслове. Рина закрывает лицо ладонью, потом сразу тянется к сыну. Брина смеётся коротко, почти испуганно, и тут же начинает распоряжаться, чтобы никто не открывал дверь и не выпускал тепло.

Я укладываю ребёнка матери на грудь. Он дышит неровно, но сам. Рина касается его щеки и шепчет мужу:

— Тио. Мы же решили — Тио.

Гарт кивает, не доверяя голосу.

Через несколько минут на груди мальчика проступают тонкие серые линии. Они идут от ключицы вниз и не исчезают, когда я согреваю кожу.

— Вы такое видели? — спрашиваю я.

Брина перестаёт поправлять пелёнку, быстро оглядывается на Рину и жестом зовёт меня ближе к печи.

— У многих. Иногда сразу, иногда через день. Потом ребёнок слабел, переставал есть. — Она смотрит на Тио и уже тише добавляет: — Никто прежде не дышал после такого долго.

На дне ведра серебристый осадок стал заметнее. Гарт растирает каплю между пальцами.

— Мы этой водой жену поили всю беременность.

Брина резко напоминает, что другой воды в квартале нет. Я останавливаю спор: сегодня Тио жив, и нам нужно удержать его таким. Но, когда Альма ставит рядом чашку кипячёной воды, я уже знаю, с чего начну утро.

До рассвета мы с Бриной дежурим по очереди. Она несколько раз заставляет меня пересесть ближе к стене, потому что я начинаю покачиваться от усталости. К утру Тио удерживает тепло и понемногу пьёт молоко. Серые линии остаются, но не становятся ярче.

Когда Рина засыпает, я прошу Брину показать детские могилы. Она ведёт меня за часовню. Маленькие светлые камни стоят ровными рядами, на каждом вместо имени выбит номер. Возле одного лежит деревянная лошадка, возле другого ветер сбил синюю ленту. Брина поправляет её и только после этого идёт дальше.

— Почему без имён? — спрашиваю я.

Повитуха затягивает платок под подбородком.

— Так велено для учёта. Имена оставляют в книге.

Я поднимаюсь слишком резко, и она удерживает меня за локоть.

— Где книга?

Торвен уже сидит в управлении. Услышав, что мне нужны записи о рождениях и смертях, он предлагает прислать выписки после обеда.