Удар приходится ему под плечо. Аларик качается, словно всё ещё ждёт, что тело станет драконьим и выдержит больше человеческого. Потом тяжело опускается на одно колено. На светлой рубашке быстро расползается тёмное пятно.

— Ты всё-таки выбрал её, — выдыхает Кассандра. В голосе нет торжества; она смотрит на племянника так, будто он испортил вещь, которой она распоряжалась много лет. — Даже после того, что она сделала с тобой.

Аларик прижимает ладонь к боку и пытается подняться. Я не позволяю ему закрыть меня второй раз: перекатываюсь к стене, бью пяткой по аварийной скобе и запускаю служебную дверь. Металлическая решётка начинает опускаться за спиной Кассандры, отрезая ей путь к дренажной галерее.

Она оборачивается на звук. Этого хватает, чтобы я подхватила плавающую крышку архивного ящика и ударила ребром по её кисти. Клинок выскальзывает, ударяется о камень, но Кассандра успевает наступить на рукоять и не даёт мне забрать оружие.

— Мирель, отойди, — хрипло требует Аларик, пытаясь снова встать.

Я прижимаю ладонью сложенный шарф к его ране и заставляю самого удерживать ткань. Под пальцами пульс ровный, но слишком быстрый. Рана не выглядит смертельной, если сейчас остановить кровотечение и не позволить ему снова изображать из себя щит.

— Дави сюда. Обеими руками, — говорю я. — И останься на месте хотя бы один раз в жизни, когда тебе это приказали.

Он хочет возразить, однако пальцы уже слабеют. Аларик смотрит на тёмное пятно, будто впервые видит, как быстро человеческое тело напоминает о своих пределах, и всё-таки выполняет просьбу.

Кассандра дёргает клинок из-под сапога. Решётка за ней опускается лишь до половины и замирает: в зубчатый механизм попал обломок камня. Если дверь снова поднимется, она уйдёт раньше, чем Рейн пробьётся через завал.

Я хватаю длинный архивный штырь, вставляю его между зубьями и наваливаюсь всем весом. Металл скрежещет, решётка опускается ещё на ладонь и застывает. Выход теперь слишком низок, чтобы Кассандра прошла, не бросив оружие и не поползла по воде.

Она замечает, что я отрезала ей путь, и перестаёт следить за Алариком. В её следующем движении нет прежней уверенности: Кассандра торопится. Клинок направлен уже не в грудь, а к моей руке — она хочет отогнать меня от механизма и вернуть дверь.

Я не жду удара. Толкаю к ней ногой крышку ящика. На мокром металле сапог Кассандры соскальзывает, она хватается за решётку свободной рукой, и клинок уходит в сторону. Я перехватываю её запястье обеими руками, выворачиваю к воде и наступаю на лезвие прежде, чем она успевает поднять его.

Кассандра сильнее, чем кажется. Она тянет меня на себя, пытается ударить плечом, и мы обе едва не падаем. Я вижу её лицо совсем близко — без спокойной маски главы рода, с мокрыми прядями у щёк и настоящим страхом в глазах.

— Они всё равно уничтожат тебя, — шепчет она, стараясь разжать мои пальцы. — Совет не позволит врачу из провинции опозорить армию.

Её слова попадают в то место, где я сама боюсь ровно этого. Но страх больше не заставляет меня отступать и ждать решения мужчины или Совета. Я меняю хват, прижимаю её кисть к перекладине и обматываю серебряным проводом, который Аларик вырвал из канала связи.

— Тогда им придётся сделать это на глазах у всей армии, — отвечаю я и затягиваю провод вокруг её запястья. — Ваш голос уже слышали.

Кассандра бросает оружие и тянется к управляющему браслету. Я подсекаю ремешок архивным штырём; браслет падает в воду. Клинок отталкиваю за спину, к Аларику, но он не берёт его. Продолжает давить на рану, как я велела, и следит, чтобы Кассандра не дотянулась до меня второй рукой.

Из-за завала доносится глухой удар. Следом ещё один. Камни между нами и коридором начинают сдвигаться. Рейн кричит, чтобы мы отошли от стены, а незнакомые мужские голоса отвечают ему сверху. Шахтёры пришли через старый вентиляционный ход, который Торвен не успел обрушить.

Кассандра слышит их и дёргается к низкому проёму. Провод режет ей рукав, но не удержит надолго. Я прижимаю её плечом к решётке и упираюсь ногами в каменный порог. Вода уже доходит почти до колен, платье тянет вниз, руки начинают неметь от холода.

— Аларик, штырь, — прошу я, не оборачиваясь.

Он не пытается встать. Подтягивает металлический стержень к себе ногой, поднимает здоровой рукой и бросает мне вдоль пола. Я ловлю его со второго раза и продеваю между прутьями решётки, запирая провод. Теперь Кассандра может освободиться только вместе с частью двери.

Завал осыпается внутрь. Первым пролезает Рейн, за ним двое шахтёров в мокрых куртках. Один из них — Мареков брат; я узнаю его по светлой полосе в бороде. Он смотрит на Кассандру, связанную собственным военным проводом, и не задаёт вопросов.

— Живой, — говорю я Рейну, указывая на Аларика. — Рана под плечом. Нужны носилки и сухая ткань. Кассандру не трогать без свидетелей и не оставлять одну.

Капитан быстро оценивает зал. Раньше он сначала подошёл бы к командиру, теперь выполняет мой порядок: отправляет шахтёра за носилками, второму велит снять с Кассандры браслеты и закрепить руки мягкой верёвкой поверх рукавов. Кассандра требует имперской охраны, но Рейн не вступает с ней в спор. Он называет имена двух свидетелей, время задержания и просит шахтёров повторить, в каком положении они её нашли.

Пока они говорят, я возвращаюсь к Аларику. Ткань под его ладонями промокла, но давление помогло. Я меняю повязку, затягиваю широкую полосу вокруг груди и заставляю его сделать несколько медленных вдохов.

— Глубоко больнее? — спрашиваю я.

Аларик прислушивается к себе и качает головой. Потом смотрит на мои руки, будто ищет в них ответ на совсем другой вопрос.

— Я не почувствовал её раньше. Без огня… всё стало медленнее.

— Значит, научишься смотреть и слушать, как остальные люди. Сейчас не разговаривай.

Он закрывает рот, но не глаза. Когда шахтёры поднимают его на носилки, Аларик пытается проверить, не остались ли архивы в воде. Я кладу ящик с пластинами ему на колени, чтобы он видел: доказательства вынесли. Это успокаивает его лучше любых обещаний.

Мы выходим через пробитую галерею. Дети ждут в верхнем зале, завернутые в шахтёрские куртки. Никто не прячется под кроватями: Эда сидит у стены, Ивен держится за её шею и сам показывает Рейну дорогу к лестнице, по которой их водили на «очистку».

Эда несёт сына на руках, хотя он уже велик для этого. На последнем подъёме Ивен просит поставить его, но она отвечает не сразу. Только прижимает щекой его волосы, затем опускает на ступень и даёт идти рядом, не выпуская ладони.

На поверхности снег кажется ослепительно белым после подземных ламп. У выхода собрались женщины родильного дома, шахтёры и солдаты Рейна. Альма стоит первой, а рядом с ней Селеста в тёплом плаще.

Увидев синее одеяло, Селеста сначала не двигается. Будто боится, что ребёнок снова исчезнет, если она потянется. Альма подходит сама и передаёт ей сына, придерживая локоть, пока женщина устраивает малыша у груди.

— Он ел? — спрашивает Селеста, не отрывая взгляда от маленького лица.

Альма отвечает, что дала несколько ложек тёплой смеси и проверяла дыхание всю дорогу. Селеста кивает, но слёзы всё равно скатываются по щекам. Она не благодарит меня красивыми словами. Только касается моей руки двумя пальцами, а потом возвращается к ребёнку, который уже ищет её запах.

Носилки Аларика ставят у стены родильного дома. Я осматриваю его снова при дневном свете, прошу Брину подготовить чистую комнату и горячую воду. Он пытается напомнить о Кассандре и легате.

— Ты сейчас мой пациент, — перебиваю я. — Это не означает, что между нами что-то изменилось. Это означает, что я не позволю человеку умереть у двери моего дома.

Аларик принимает границу без попытки использовать ранение. Кивает и позволяет занести себя внутрь.

Над площадью прокатывается тяжёлый хлопок крыльев. Снег с крыш взлетает белыми облаками. Один за другим над городом появляются имперские боевые драконы — в броне, с золотыми знаками Совета на груди.