Я прикладываю ладонь к знаку.

Дверь принимает меня не сразу. Серебряные линии проходят под пальцами, будто проверяют знакомый рисунок крови, затем складываются в герб Серого Предела. В глубине стены поворачивается тяжёлый механизм. Металл расходится посередине без скрежета, выпуская полоску тёплого жёлтого света.

За дверью нет заброшенной шахты. Пол выложен светлым камнем, вдоль стен горят закрытые лампы, воздух сухой и чистый. По узким рельсам недавно проходила тележка. Кто-то поддерживал этот уровень в порядке всё время, пока Торвен уверял город, что нижние помещения замурованы.

Аларик входит первым только после моего кивка. Рейн держит футляр с клинком у бедра, Альма закрывает дверь так, чтобы она не защёлкнулась за нами. Мы проходим короткий коридор и останавливаемся возле открытого зала.

Вдоль стен стоят кровати. На полках лежат сложенные рубашки, деревянные игрушки, чашки. Издали комната могла бы показаться детской спальней при хорошем приюте, если бы возле каждой кровати не висела металлическая бирка с номером.

Детей я сначала не вижу. Потом возле крайнего шкафа мелькает босая ступня. Кто-то втягивает воздух, и из-под кроватей доносится быстрое шуршание.

— Мы пришли не за вами, — говорю я и сама опускаюсь на колени, чтобы не возвышаться над спрятавшимися детьми. — Меня зовут Мирель. Рядом Альма, Аларик и капитан Рейн. Мы ищем маленького ребёнка, которого сегодня принесли сюда.

Из-под кровати показывается лицо мальчика лет семи. Он щурится от лампы и сразу закрывает глаза ладонью. На его запястье видны тонкие серые линии, уже побледневшие.

Альма замечает реакцию и гасит ближайшую лампу. В комнате остаётся мягкий свет из коридора. Мальчик понемногу опускает руку.

— Сегодня наша очередь? — спрашивает он.

Я не успеваю ответить. Из-за шкафа выходит девочка постарше и тянет его назад за рубашку.

— Не спрашивай. Если пришли, всё равно поведут.

Аларик делает движение к ним, но мальчик сразу прячется. Муж останавливается и медленно снимает дорожный плащ с серебряной застёжкой рода Вальденов. Складывает его на ближайшую скамью, чтобы герб не оставался перед глазами детей.

— Никого не поведём, — произносит он тише, чем разговаривает даже с ранеными солдатами. — Мы ещё не знаем ваших имён. Скажите хотя бы, сколько вас здесь.

Девочка смотрит на футляр с клинком у Рейна и прижимается спиной к шкафу. Отвечает она мне:

— Сегодня одиннадцать. Двоих увели утром. Маленького принесли после полудня, но его оставили дальше.

Она не называет себя. На её бирке выбито «Ш-32». Я спрашиваю, как к ней обращаться, и вижу, как девочка ищет правильный ответ, будто вопрос сложнее, чем должен быть.

— Тридцать вторая.

— Это номер кровати, — мягко говорит Альма. Она садится на пол возле меня и кладёт сумку рядом, показывая, что внутри только ткань и вода. — А до номера тебя как звали?

Девочка хмурится. За её плечом появляются ещё двое детей. Один шепчет ей что-то на ухо, и она качает головой.

— Имена путают учёт. Так сказала госпожа в серебряном платье.

Аларик слышит описание Кассандры и отворачивается к стене с бирками. Он проводит взглядом по рядам номеров, однако не касается их. Раньше муж разбил бы замки и приказал немедленно вывести всех наверх. Сейчас дети шарахаются даже от звука сапог; силой их отсюда не спасти.

Я достаю из кармана кусочек хлеба, который Альма сунула мне перед спуском. Кладу на край кровати и отодвигаюсь.

— Что происходит во время очистки?

Мальчик из-под кровати отвечает раньше девочки. Он говорит, что их ведут в комнату с серебряными кольцами, просят положить ладони и сидеть спокойно. После этого несколько дней хочется спать, трудно согреть пальцы, а знакомые слова иногда выпадают из головы. Если ребёнок сопротивляется, сеанс продолжается дольше.

Он рассказывает без слёз и жалоб, как правила, которые давно выучил. От этого мне приходится сильнее прижать ладонь к полу, чтобы не встать и не начать ломать всё подряд.

— Как часто вас водят? — спрашиваю я, когда могу говорить ровно.

Девочка показывает на насечки на стене возле каждой бирки. У одних их две или три, у мальчика под кроватью — больше десятка. Между сеансами детей кормили, лечили, давали отдых. Их огонь должен был восстановиться к следующей «очистке».

Рейн стоит у входа, заслоняя детям коридор и одновременно проверяя каждый проход. Он снимает перчатку и касается одной из бирок.

— Эти номера есть в книгах Серого Предела, — говорит капитан, поворачиваясь ко мне. — Серия начинается с обозначений похоронных участков.

Я вспоминаю светлые камни на кладбище. Вместо имён на них выбиты те же номера, под которыми дети сейчас прячутся от нас в хорошо убранной комнате.

Альма открывает сумку и достаёт копии архивных страниц. Мы сверяем бирки. Ш-32 официально похоронена четыре года назад. Ш-19 — три года назад. Мальчик под кроватью числится младенцем, который прожил меньше суток.

— Они даже возраст не исправляли, — произносит Альма. Её голос становится резче, и девочка отступает. Альма замечает это, закрывает книгу и снова садится ниже. — Простите. Я сержусь не на вас.

В соседней комнате что-то падает. Рейн сразу идёт к двери, Аларик следует за ним. Я остаюсь с детьми и прошу девочку показать, где находится маленький ребёнок. Она кивает на дальний коридор, но предупреждает: туда пускают только во время очистки.

Из соседней комнаты Рейн зовёт меня негромко. Там стоят серебряные кресла с широкими подлокотниками, закрытые ширмой. Инструменты убраны в шкафы, на столе лежат чистые повязки и журнал сеансов. Всё выглядит почти медицинским, и именно поэтому преступление столько лет можно было называть лечением.

Я листаю журнал. Возле каждого номера указано, сколько огня извлечено и через сколько дней можно повторить процедуру. Внизу страниц стоят подписи Эверта и Торвена.

— Здесь есть имена матерей? — спрашивает Альма через моё плечо.

На последних листах нахожу таблицу соответствий. Номер Ш-19 связан с женщиной по имени Эда Морен. Рядом вписано имя ребёнка: Ивен.

Эда сейчас помогает в пекарне с эвакуированными детьми. Три года назад ей сообщили, что сын прожил всего несколько часов. Она каждый месяц носит к могиле маленькую деревянную птицу — Брина упоминала это, когда мы восстанавливали имена.

Я прошу Рейна отправить одного солдата наверх. Эду нельзя вести сюда обещанием, что её ребёнок найден. Сначала нужно дать ей выбор и предупредить: мальчик может не узнать её, может испугаться, может считать своим именем номер.

Пока ждём, дети понемногу выходят из укрытий. Альма раздаёт воду и хлеб, позволяя каждому взять самому. Я осматриваю серые линии, не касаясь без разрешения. У большинства прожилки бледные; огонь ослаблен, но дыхание ровное, сердца работают. Их можно лечить. Эта мысль становится опорой, которой здесь не хватало с первой бирки.

Эда появляется в дверях через двадцать минут. На ней рабочий платок и чужой плащ поверх домашнего платья. Она спускается так быстро, что солдат едва за ней поспевает, но у входа в зал останавливается.

— Какой номер? — спрашивает она у меня, не глядя на детей.

Я показываю бирку Ш-19 возле крайней кровати. Мальчик сидит за шкафом и следит за ней через щель. Он старше ребёнка, которого Эда помнит, выше и худее. На шее у него висит половинка деревянной птицы.

Эда узнаёт игрушку. Пальцы поднимаются к губам, но она не бросается к сыну. Снимает плащ, складывает на пол и садится в нескольких шагах от шкафа.

— Ивен всегда сердился, когда я пела слишком громко, — говорит она в пространство между ними. Голос дрожит на первом слове, затем становится ровнее. — Поэтому попробую тихо.

Она начинает колыбельную. Я слышала её в родильном доме: простая песня про синицу, которая прячет солнце под крылом. На второй строке мальчик перестаёт теребить бирку. На третьей приподнимает голову.

Эда не тянется к нему. Поёт дальше, хотя на середине забывает слово. Тогда мальчик едва слышно подсказывает окончание строки.