Медленно, но верно немец заходит мне в хвост. Ещё пара секунд, и я окажусь в его прицеле. Позиция у него будет убойная.

Сложно переиграть такого опытного лётчика.

Он начинает «резать» угол в развороте, пытаясь оказаться у меня изнутри траектории.

Дистанция между нами быстро сокращается. Он явно быстрее меня. В зеркале заднего вида кажется, что меня сейчас накроет тенью немецкого истребителя.

Немец висит на хвосте. Расстояние сокращается.

Момент истины. Ждать больше нельзя.

В этот миг, я отклонил правую педаль и плавно, но с силой потянул ручку управления на себя и вправо. Тяжёлый ЛаГГ‑3 задрал нос и начал выполнять управляемую бочку.

Челюсти непроизвольно сжались до скрежета зубов. Вся кровь мгновенно отлила от головы вниз, к ногам. Щёки оттянулись так сильно, словно к лицу подвесили гири, а под кожей лопаются капилляры.

Воздуха не остаётся в груди.

Самолёт трясётся на таком манёвре, пытаясь сорваться в штопор.

Немец, летящий на скорости под 550 км/ч, просто не успел среагировать. Его зализанный Мессершмитт со свистом проскочил прямо перед моим носом.

Я отпустил педаль и вернул ручку в нейтральное положение, ломая траекторию. Перегрузка резко отпустила. Кровь прилила обратно в голову, прояснив зрение. В ушах стоял тихий звон.

Он подставляется! Это длится ровно пару секунду.

В прицельных кольцах ПБП‑1А всплывает та самая эмблема с уголками на борту этого мессера. Дистанция не более 60–70 метров, и я нажимаю на гашетки.

Мой ЛаГГ содрогнулся крупной дрожью от отдачи. 20‑мм пушка ШВАК и 12,7‑мм пулемёт БС отработали полностью. Вижу, как мои бронебойно‑зажигательные снаряды проламывают тонкую обшивку фюзеляжа прямо за кабиной Bf‑109.

Вспышка! От мессера идёт густой чёрный дым перемешиваясь с белым паром пробитого радиатора. Немецкий самолёт судорожно дёрнулся и опустил нос. Он уже не управляется, так как до этого момента. На полной скорости он следует в направлении линии фронта. Дымящий силуэт скрылся за кронами деревьев и исчез.

Более на меня атак никто не совершил. Поскольку я уже был у самой Соловьёвой переправы.

Я посмотрел вниз, как по просёлочным дорогам двигается из окружения наша техника и подразделения стрелковых полков и дивизий. А где‑то дальше стоят чёрные клубы дыма после бомбардировок объектов противника.

Коровин вышел впереди меня. Так мы и долетели до района аэродрома. До самой посадки перед глазами был разлетевшийся на части борт Вихрова.

На посадку Коровина зашёл первым, а следом за ним и я коснулся грунтовой полосы аэродрома Тройкино.

После таких боёв возвращение на базу выглядело далеко не парадно. Самолёт с трудом рулил по лётному полю на стоянку. Пока я заруливал, смог найти глазами Батю и Коровина. Мой комэск уже докладывал командиру о прошедшем вылете.

На стоянке из нашей группы не хватало только двоих, которых сбили на этом задании. Я проехал мимо бывшей стоянки Вихрова. Там его терпеливо ждал механик с ящиком инструментов.

К сожалению, дождаться ему Женю не суждено. Самолёт Вихрова настолько сильно разрушился в воздухе, что не стоило бы питать иллюзий. Однако механик всё же стоял и посматривал на часы.

Зарулив на стоянку, я выключил двигатель. Винт ещё немного прокрутился и затих. Наступила тишина, в которой потрескивал только раскалённый металл, и трепались лохмотья повреждённого перкаля на крыле.

К кабине уже подбежал Акимович, когда я сдвинул фонарь назад и задышал свежим воздухом. Лицо сразу начало обдувать ветерком.

Я откинулся на бронеспинку, расстегнул шлемофон и стянул с головы. Руки устали капитально так. Гимнастёрка прилипла к спине от пота, а белую рубаху из нижнего белья можно было выжимать.

– Командир! – прорвался хриплый голос Акимовича.

Его лицо было перепачкано солидолом. Я же ему только кивнул и показал, чтобы он меня выпустил из кабины.

– Живой? Не зацепило?

– Живой, Акимыч. Только вот… ласточку твою потрепали мы знатно. Ну и не всё так у нас радужно.

– Задача?

– А что с ней будет. Выполнили, но какой ценой, – ответил я и выбрался из кабины.

Акимович кивнул. Думаю, что он и без меня уже смог посчитать, сколько не вернулось из боевого вылета.

– Да и Бог с ним с фанерой! Главное сам живой. А ребят жалко, – произнёс старшина Донских и помог мне вылезти из кабины.

Механик шумно выдохнул, стёр грязной ладонью пот со лба и только теперь посмотрел на самолёт.

Немецкие пули и осколки зенитных снарядов оставили на нём серьёзные повреждения.

Бронебойно‑зажигательные снаряды разбили в нескольких местах обшивку, вырвав куски до полуметра шириной.

Перкаль на плоскостях крыльев полопалась и висела в нескольких местах лохмотьями, которые трепались набегающим потоком воздуха. Из пробитых патрубков радиатора парила охлаждающая жидкость, оставляя на фюзеляже жирные белёсые потёки с приторно‑сладким запахом горячего гликоля.

Я сполз по крылу, шагнул на землю и тут же осел на вытоптанную траву у тёплого колеса шасси. Ноги просто отказались держать.

Боковым зрением я уловил быстрое движение. От замаскированной палатки ПМП быстро бежала Наташа Рубель. Её санитарная сумка на толстом ремне глухо колотилась о бедро. Увидев чудовищные повреждения моего и других истребителей, она выровнялась и быстро начала обходить каждого лётчика.

Когда очередь дошла и до меня, товарищ Рубель подошла ко мне и присела на корточки. В её глазах была небольшая паника и в то же время с профессиональная решимость.

– Михайлов, где болит? Осколки? Кровь есть? – спрашивал Наташа, проверяя мой пульс и температуру.

– Не ранен я, Наташа. Ни одной царапины, – ответил я, пытаясь стереть с губ песок, поднятый винтами и попавший мне на лицо.

Старший военфельдшер вытащила фляжку и протянула мне.

– Пей, маленькими глотками, – сказала товарищ Рубель, поднялась и пошла к следующему самолёту.

Я посмотрел ей вслед, выпив несколько глотков прохладной воды.

– Переживает. Дюже много у неё то больных, то погибших, – сказал Акимович, рассматривая пробоину в хвостовой части фюзеляжа.

В это время к самолёту подошёл Резников. Я медленно встал, отряхнулся и застегнул воротник, чтобы доложить командиру полка.

– Да брось ты, – махнул Алексей Семёнович, приобняв за плечи.

Он прошёлся рядом с самолётом, и сам внимательно просмотрел пробоины.

– Коровин всё рассказал. Жаль, двоих лётчиков потеряли, – сказал Резников, доставая портсигар.

Он минуту постоял рядом со мной, посматривая по сторонам. Хоть Батя и скрывал эмоции, видно, насколько ему не по себе. Всё равно каждую гибель Резников переживал внутри себя, и я не исключение.

– Вечером к начальнику штаба зайти не забудь. И по своим сбитым доложишь, и… и по Вихрову всё расскажешь, – сказал Батя, уходя в сторону своего самолёта.

К вечеру усталость окончательно накатила на меня, и я вырубился прям под самолётом. В воздух в этот день я поднялся ещё раз на сопровождение бомбардировщиков. Когда начало темнеть, меня к себе вызвал начальник штаба для написания рапорта по сбитым самолётам.

– Разрешите войти? – спросил я, когда спустился в штабную землянку.

– Да, Андрей. Проходи, садись, – пригласил меня капитан Бубнов, сидевший за деревянным столом, широко зевая.

Видимо, я его разбудил своим появлением. У Бубнова было помятое лицо. Сам капитан сильно тёр воспалённые глаза.

– Тяжёлый день. И потери, и успехи. Одно только неизменно – документооборот. Он всегда на одном уровне, – сказал Бубнов и придвинул ко мне лист бумаги с чернильницей‑непроливайкой.

– Надо бы письма родным погибших написать. Если нужно, могу и я.

– Само собой. Но я уже Булкину сказал это сделать, к тому же он с Вихровым друзьями были. Так что вы с ним как‑то уж определитесь сами. Ты вот давай мне рапорт напиши на своих сбитых.

– Вкратце или развёрнуто? – уточнил я.

– По существу. Главную суть, но чтобы «наверху» всем было понятно, что ты не на блины летал, а немцев сбивал.