— Василий Иванович, вы согласны с Михайловым?

— Конечно. Вихров — нормальный лётчик.

— Ну значит, так и скажем нашему товарищу оперуполномоченному. Михайлов за мной, а вы свободны, — спокойно сказал Волгин, но Коровин решил не уходить.

— Я уж с вами пойду, товарищ батальонный комиссар. Для увеличения численности во время разговора.

Волгин лишь улыбнулся. Шли в лагерь медленно. Похоже, что сам комиссар хотел спокойно с нами поговорить, пока рядом никого нет.

— Война началась очень страшно для нашей Родины. Войска в окружении, много самолётов потеряно на аэродромах и в воздушных боях. Думаю, что вы прекрасно понимаете, насколько серьёзен наш противник, — сказал Волгин, когда мы зашли в сосновый бор.

Мы с Коровиным молча кивнули. Роман Тимурович производил на нас весьма хорошее впечатление.

— И тем не менее вам двоим, как самым опытным из оставшихся в строю лётчиков нужно дать понять молодёжи — бояться не надо. Этого враг и ждёт. И сейчас его нужно уничтожать, изматывать, контратаковать. От нас с вами зависит, где будет проходить линия фронта. Мы работаем с вами на рядового Васечкина, который прямо сейчас в окопах с «трёхлинейкой». Это понятно, товарищи командиры?

Батальонный комиссар был действительно нетипичным «замполитом». Я в своём прошлом не всегда встречал таких. Рассуждения у Волгина были верные и доходчивые.

А дальше нам удалось узнать, где воевал Волгин. Он принимал участие и в Гражданской войне в Испании, и на Халхин-Голе, и в Советско-финской войне. Как раз над Финляндией его и сбили.

— Экипаж погиб, а меня вскоре нашли свои в лесах. Выживал как мог с повреждённой спиной и ногами. Ну, как видите, ещё могу цыганочку сплясать, — улыбнулся Волгин.

В это время мы уже подошли к лагерю и к палатке, где проживал и проводил допросы Руднев.

— Вы тут постойте, Коровин. Михайлов, заходите за мной, — произнёс Волгин и зашёл в палатку первым.

Атмосфера была весьма накалена. Жара и спёртый воздух при долгом нахождении здесь могли вымотать кого угодно.

Вихров сидел перед Рудневым с опущенной головой, а на спине были видны тёмные пятна от пота.

Только я подошёл к Жене, как он посмотрел на меня затравленными глазами. Похоже разговор был не самый приятный у него с младшим лейтенантом госбезопасности.

— Вот и твой командир звена пожаловал. Долго идёте, товарищ Михайлов. Я бы на вашем месте, Роман Тимурович обратил бы внимание на этого лётчика и его командира, — начал изощрённо подтрунивать Руднев, перебирая бумаги.

— Уже обратил. Вы хотели видеть нас? — спросил комиссар.

— Да, но только Михайлова. Мне нужно с ним поговорить наедине.

— Прошу, а я тогда заберу Евгения, — подошёл к Вихрову комиссар и начал выводить его из палатки.

— Только далеко не уходите. С ним я ещё буду общаться.

Когда военный комиссар вышел с Женей, я сел на стул перед Рудневым. Давно он ждал, когда сможет меня вызвать на разговор.

Вилор вытащил портсигар и положил перед собой. В свете керосиновой лампы я рассмотрел его петлицы. Сразу Руднев привёл форму в порядок — теперь у него три эмалевых «кубаря».

Начал общение со мной Вилор с того, что расспросил о Вихрове. Когда я рассказывал о положительных качествах Евгения, он даже головы не поднимал.

— Складно говорите, товарищ младший лейтенант. Защищаете своего подчинённого. Хотите почитать? Вот у меня Акт технической комиссии командира запасного полка. Прочтите.

Я взял лист и начал изучать документ. Похоже, что в такое время с актами не заморачивались. Вихров подломил стойку днём, а уже к вечеру всё готово. Но… в акте чёрным по белому написано: ошибка пилотирования. Чего тогда он хочет⁈

— Прочитал, Вилор Владимирович, — ответил я.

— И что скажете, как специалист и командир этого саботажника?

— Скажу так, что у вас на лицо типичный «козёл».

— Что⁈ — подскочил с места Руднев.

Зачем он вот так реагирует, я понятия не имею.

— Товарищ политрук, в акте написано про явление, которое называется типичный «козёл». Ну или козление, кто как это понимает лучше.

Вилор сел на место, а я продолжил объяснять неавиационному человеку это явление.

— Подобное случается, когда неопытный лётчик подходит к земле на слишком большой скорости. Касание, и стойки просто не выдерживают перегрузки. Здесь он смог выполнить посадку, а потом на повороте к стоянке уже конструкция не выдержала.

Руднев сложил руки на груди и ехидно улыбнулся.

— По акту всё верно. Но у меня иное мнение. Факт налицо: машина небоеспособна, товарищ Михайлов. Враг рвётся к Смоленску, а этот ваш Вихров — шкурник! Не умеет летать ваш Вихров, значит пусть идёт в стрелковый полк. Так что не надо мне здесь говорить о его партийных характеристиках и неопытности. Это чревато, — повысил голос Руднев.

— Для меня? Не стоит этого делать, — ответил я.

— Вы дерзите мне⁈ — возмутился Руднев.

— Я вам объясняю положение. Ведь для всех не секрет, что лётчиков не хватает. Катастрофически! Явных признаков умышленного причинение материального вреда нет. Акт перед вами. Скорее всего налицо нарушение техники пилотирования. И вы из-за этого отбираете у нашего боевого полка лётчика⁈ Надо ещё определить, кто саботажник, — спокойно ответил я.

В этот момент Руднев сложил руки в замок и слегка поджал нижнюю губу. Только он собирался что-то сказать, как за спиной откинулся полог и вновь вошёл комиссар Волгин.

— Товарищ политрук, ужин. Нашим лётчикам надо кушать. Вы не против, если я с вами пообщаюсь? — спросил Роман Тимурович.

Руднев кивнул и отпустил меня. Я вышел на улицу, где вновь встретился с Коровиным. Он стоял и хрустел яблоком, тщательно пережёвывая откусанный кусок.

— Что там? — спросил он.

— Да обыкновенный «козёл», — отмахнулся я.

— Кто такой Руднев я знаю. У Вихрова что?

— Говорю же, в акте…

Но сказать я не успел. Из палатки послышался громкий голос Вилора Владимировича.

— Это моя чекистская бдительность! — повысил он голос.

— А по мне так это ваша политическая близорукость и подрыв боеготовности части! Воевать, кто будет?

Мы с Коровиным переглянулись. А наш комиссар оказался тёртым калачом. Не прошло и минуты, как Волгин вышел из палатки.

— Тяжёлый первый день. Ну, пошли на ужин, — показал он в сторону дымящей полевой кухни.

— Так какой итог? — спросил я.

— Всё в порядке. Командир полка потом сам определит, как наказать Вихрова. Но летать будет. Пошли есть.

Так мы и закончили наше переучивание к назначенному времени. Место нашей дислокации ещё не было определено, но на какой фронт мы убываем было уже объявлено. Вновь нам предстояло войти в состав ВВС Западного фронта под наименованием 139 истребительного авиационного полка.

Переучивание было завершено. Самолёты получены. Техсостав обучен и готов к выдвижению вслед за нами. Часть механиков и мастеров по вооружению, мотористов и другой личный состав ИАС уже должны были выдвинуться на место дислокации. Только каким образом, если никто ещё не знал, куда лететь. Зато вагоны в эшелоне уже были загружены запасным имуществом и принадлежностями.

Утром 21 июля командир объявил построение на аэродроме. Личные вещи тоже сказал собрать и приготовиться к убытию.

Однако построение было объявлено в полевой форме. Иной у нас и не было. Комбинезоны надевать не говорили, а вот саму форму комиссар Волгин сказал привести в порядок. Мол, построение по хорошему поводу.

Выстроившись перед самолётами, командир полка майор Резников принял доклад от начальника штаба и поздоровался с нами. Следом двое механиков вынесли небольшой деревянный стол, на котором были разложены интересные коробочки. Похоже, что и правда построение по приятному поводу.

— Ну что, готов, Андрюха? — спросил у меня в строю Коровин, который и сам переминался с ноги на ногу.

— Да. Скоро на фронт.

— Фронт от тебя никуда не убежит. Это как земля крестьянам в 1917 году. Всем раздали. Ты подготовился сейчас?