Младший сержант, опустив голову, пошёл выполнять не самую приятную работу. Вот так и очередную фамилию лётчика убрали с доски. Как и один из Яков, на котором этот парень сегодня летал. Когда писарь закончил с внесением правок в боевой расчёт, он вышел из землянки. Храмцов сказал связисту, чтобы он тоже оставил нас одних, и тот отправился следом за младшим сержантом.

Как только дверь закрылась, Храмцов расстегнул воротник гимнастёрки и посмотрел на нас. Сразу он ничего не сказал, а только взял со стола карандаш и начал им постукивать по столешнице.

– Ну а теперь подробности. Кто первый? – спросил Виталий Павлович.

Как мне кажется, что нам уже ничего рассказывать не нужно. По виду Храмцова понятно, что он уже у кого‑то узнал всё, что происходило в воздухе.

Шадрин всё же рассказал о самом бое, о том как погиб Сыров и, конечно же, как появились «матёрые» немцы.

– Затем сопроводили группу ПС‑84. На этом считаю, что задание мы выполнили.

Храмцов кивнул и повернулся ко мне.

– Что скажешь? – спросил политрук.

– Думаю, что нет больше смысла что‑то рассказывать.

– Нет есть. Хочу от вас всё услышать. Особенно про ваши попытки перехватить этих двух хвалёных «экспертов». Ты вот что, о себе возомнил, Ростислав? Мститель, твою налево!

Теперь уже Шадрин исподлобья посмотрел на комиссара. Наверное, не ожидал, что Храмцов вот так сразу начнёт резко с ним говорить.

– Тебе какой приказ был дан, Ростислав? От транспортников не отрываться. У вас на глазах Сырова сбили, а ты что устроил следом? Погнался за худым, бросил строй! – воскликнул Храмцов, стукнув несколько раз по столу карандашом.

Шадрин упрямо сдвинув брови и сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– Товарищ политрук, не просто так оторвался. Никуда я не убегал и не струсил. Да, погнался за фрицем. Но ведь только что нашего завалили. И утром тоже двоих. Я его сбить хотел на глазах у всех! Личным примером вдохновить. Чтобы желторотая молодёжь увидела, что немец ярко горит. Чтобы страх у наших лётчиков пропал…

Храмцов со всего маху ударил кулаком по столу, перебивая объяснение Шадрина.

– Ну и как, сбил? Пропал страх у пацанов? Личный пример захотел показать. Тебе мало потерь? А если бы немцы воспользовались твоей ошибкой и десант пожгли? Твоя сегодняшняя попытка проявить героизм, Ростислав, пахнет трибуналом, – произнёс Храмцов.

Храмцов тяжело выдохнул и перевёл взгляд на меня.

– А ты что молчишь?

– Я уже всё рассказал. К словам Ростислава у меня добавить нечего. Он всю правду рассказал.

– Ты сам‑то куда смотрел? То что прикрыл Орланова хорошо, а дальше? Подсказывай остальным по возможности. Почему не предугадал манёвр?

– Боевую задачу мы выполнили, товарищ политрук. Десант на месте. Не могу точно сказать, сколько было «худых», но численный перевес был на их стороне. Шестёрка мессеров только на верхнем эшелоне была. А ещё были эксперты и группа, которая атаковала на малой высоте, – твёрдо сказал я, не отводя взгляда от Виталия Павловича.

– Дело не в количестве, а в умении. А такие действия, как погоня за «матёрыми» в ущерб задаче ни к чему хорошему не приводит. Так что считайте, сегодня выехали на везении, – сказал Храмцов и резким движением пальцев сломал карандаш.

Политрук отложил в сторону обломки, выдохнул и продолжил.

– Слушайте меня внимательно. Про твой самовольный отрыв, Шадрин, ни слова. Объявляю последнее предупреждение. Ещё одна такая ерунда на эмоциях, и я тебя прикрывать не стану. Лично напишу рапорт и будешь общаться с другими людьми. Ты меня по…

Храмцов недоговорил и прервался, когда в дверь постучали. Не дожидаясь разрешения, незваный гость приоткрыл дверь и показался в помещении землянки.

На пороге показалась старший военфельдшер Зина Куйко в пилотке, накинутой на плечи телогрейке и с потёртой медицинской сумкой на боку.

– Товарищ политрук, разрешите войти… – начала спрашивать Зина, но Храмцов буквально вскипел.

Нервы военного комиссара не выдержали.

– Какого лешего⁈ Я же приказал штаб не беспокоить! Выйти и закрыть дверь с той стороны! – рявкнул политрук так, что пламя в керосиновой лампе метнулось в сторону.

Я, конечно, не так уж и давно знаю Зинаиду, но в её ответной реакции совершенно не сомневался. Старший военфельдшер не вздрогнула. Она шагнула через порог, плотно прикрыла за собой дверь и сурово посмотрела на политрука.

– А вы на меня не орите, товарищ политрук! Я вам не жена, и на свою жену не орите, когда она у вас будет.

Голос начальника медпункта прозвучал не громко, но так хлёстко, что даже я с Шадриным невольно замерли.

– Вы совсем уже оборзели⁈

– Не оборзела! Вы тут что‑то обсуждаете, а у меня там Орланов с нервным срывом. Парня колотит так, что он кружку с водой удержать не может, зубами стучит. Так вот, я его отстраняю от полётов на сутки. Лётчиков в полку достаточно.

Она сделала ещё один шаг к столу, расстегнула брезентовую сумку и положила прямо перед Храмцовым слегка съёжившийся лётный шлемофон с оплавленной «фишкой» радиосвязи. В нём лежало несколько предметов. На стол тут же вывалились две маленькие чёрно‑белые фотографии с изображением людей. У одной из них края обгорели.

На одной из них была изображена улыбающаяся девушка с косичками. Другая фотография запечатлела всю семью одного из лётчиков – жена и маленькая дочка в светлом платьице, сидящая на коленях у отца.

– И вот ещё. Утром двоих сбили в районе станции Мценска. С места падения привезли. Это вещи Садунова и Высоких.

В землянке повисла тишина. Весь гнев Храмцова мгновенно испарился. Он потёр лицо ладонями, словно пытался стереть усталость за этот длинный день.

– Ладно, оставляй всё здесь. Ростислав, написать надо письма родным погибших. Всё, разбор закончен. Все свободны.

– Задачи будут? – уточнил Шадрин.

– Нет. Другие полки работают с десантниками. Пока что только дежурим. Все свободны, – произнёс политрук, не поднимая глаз на Зинаиду.

А вот она как раз таки смотрела на Виталия Павловича пристально. Видно, что у старшего военфельдшера осталось ещё дело.

– Товарищ политрук, мне нужно обработать раны старшего лейтенанта Михайлова.

– Да, само собой. Я не против, – начал Храмцов, но этот ответ вновь не успокоил Зину.

Она как стояла на месте, так стоит. Ещё и руки в боки поставила.

– Прямо сейчас обработать⁈ – удивился Виталий Павлович.

– Да. У меня помимо Андрея Николаевича много дел, как и у него. И вам бы самому надо повязку сменить.

Храмцов что‑то проворчал себе под нос, достал папиросу и подкурился. В следующую минуту он проковылял к двери и вышел вместе Шадриным.

– Снимай и готовься, – сказала Зина, доставая бинты и мази.

Я снял куртку и гимнастёрку, оставаясь в одной белой нательной рубахе.

– Насколько там Орланову плохо? – спросил я, поворачиваясь спиной к Зине.

– Я ему спирта дала, и он уснул прямо у меня на кушетке. Пускай пока там пару часов поспит. Его трясло сильно.

Сняв рубашку, я положил её к остальным вещам и отклеил все маленькие квадратики, что мне делала вчера вечером старший военфельдшер.

– Тяжёлый бой был? – спросила Зина.

– Лёгких не бывает. Орланов молодой ещё, отойдёт.

Товарищ Куйко осторожно промыла мне раны и начала накладывать повязки, так же как и вчера.

– Шадрину тоже бы надо полдня хотя бы переждать. Он слишком напряжён. С таким настроем садится в самолёт нельзя. Я ещё после первого вашего вылета Ростиславу это сказала. Храмцову пришла жаловаться, но он не стал его принуждать.

– Знаю. Сейчас ночью отдохнёт.

– А завтра опять? – спросила Зина.

– Да.

– У вас других нет лётчиков совсем? – вновь спросила девушка, нанеся мазь на поврежденную кожу.

– Здесь нет. Скоро приедут со Льгова. Но с таким количеством самолётов долго мы не повоюем, – ответил я.

Зина наклеила пластырь и застыла позади меня, положив руки на плечи.

– В Черни госпиталь переполнен. Раненных не успевают привозить, а немцы наступают. Как их остановить, Андрей?