Я кивнул, но сразу не стал открывать истинную сущность плана.

– Там где короче, там же и опаснее. Если полетим напрямую, то угодим в район боестолкновений. Не думаю, что тебе хочется проверять, как ты маневрируешь от трассеров. Сильно на северо‑запад тоже не стоит уходить. В районе Ямполя бои тоже серьёзные идут. А вот если пойдём по устью реки Клевень, то мы пройдём через участок линии фронта, проходящий через болота. Техники и окопов там нет. Зато это позволит нам выскочить сразу на западе и в районе Шостки. Там, где нас точно не ждут.

Борисович спорить не стал, а только почесал затылок.

– Толково, ничего не скажешь. А ищем что? – спросил Артемьев.

– Танки, бронетехнику, транспорт с бочками с топливом. Может быть бензовозы. Сложность в том, что они скорее всего, в лесах. Так что надо и вторичные признаки искать.

Сергей Борисович выдохнул и покачал головой.

– Понял. Ты снимаешь, а я прикрываю. Но ты понимаешь, что там зениток, пушек и пулемётов громадное количество? Просто на бреющем нам оттуда не выйти, – сказал Сергей Борисович и надел шлемофон.

– На войне никогда просто не бывает. Не забудь, ты идёшь сзади и чуть выше. Увидишь, что нас атакуют сверху, даёшь заградительную.

– Согласен. Так и предполагал, Андрей Николаевич.

Я убрал планшет и снял шлемофон.

– Борисыч, насколько ты готов лететь в облаках? – спросил я.

– Готов. Вполне могу осилить.

– Будь внимательнее. Погода плохая, но на это и весь расчёт. Так у нас будет шанс оградить себя от атаки мессеров с пикирования. А на возврате и от атак с земли.

– Грамотно, – сказал Артемьев, и я протянул ему кулак, чтобы он мне в него ударил. – Эм… это что?

– Ай, когда ж вы все выучите. Поскакали, – выдохнул я и сам стукнул кулаком в ладонь Борисовича.

Я надел шлемофон и застегнул его. Акимович помог мне с парашютом, и я полез в кабину.

Через несколько минут мы уже стояли с Артемьевым на исполнительном старте, готовясь к взлёту.

Самолёт вздрагивал на повышенных оборотах, когда я удерживал его на тормозах. Планшет поправил у себя на правом бедре. Пальцами левой руки нащупал то самое кольцо створки камеры АФА‑И. Стрелки приборов слегка вздрагивали, показывая, что самолёт готов взлетать.

– Внимание, паашли! – скомандовал я и плавно двинул вперёд рычаг управления двигателем.

ЛаГГ‑3 задрожал сильнее и покатился по грунту льговского аэродрома. Скорость подошла к расчётной, и я взял ручку управления на себя.

Едва я убрал шасси, сразу же начал выполнять разворот на курс 250°. Высота на приборе была ещё только 100 метров, но пелена облаков висела прямо надо мной. Кажется, можно руку высунуть и достать нижнюю кромку.

В зеркале заднего вида Артемьев показался не сразу. Через несколько секунд он только «вынырнул» из серой дымки позади меня.

Он пристроился справа и чуть выше. Как раз под самым нижним краем облачности. Под нами был сплошной осенний пейзаж. Это были бурые поля, пожелтевшие перелески и тёмные линии раскисших дорог. Я замечал тёмные цепочки тянущихся телег и людей, идущих на восток. На обочинах дорог виднелись брошенные грузовики и тракторы.

Стрелка на указателе скорости стояла на отметке в 380 км/ч. Высотомер показывал 100 метров, а параметры двигателя держались в норме.

От мотора М‑105П всё равно шла мелкая вибрация. Ручкой управления приходилось работать постоянно, чтобы удерживать самолёт на малой высоте, пролетая над верхушками деревьев.

А тут ещё из‑за порывов ветра самолёт то просаживался, то взмывал вверх.

Вскоре мы подлетели к поворотному пункту в 10 километрах от Рыльска. Я качнул крылом, чтобы привлечь внимание Артемьева, и мы отвернули дальше на северо‑запад.

Я слегка отклонил ручку управления от себя и ЛаГГ снизился к самой земле. Высота сейчас была не больше 10–20 метров, а стрелка высотомера начала вздрагивать.

Мы пролетели над макушками деревьев, сгоревшей техникой и остатками деревянных строений в считаные секунды.

Плексиглас фонаря по краям уже начал мутнеть от влажности. Во рту была сухость.

Пересечение «ленточки» прошло без происшествий. Вместо зенитных разрывов и трассеров под плоскостями ЛаГГов мелькали лишь багрово‑золотые макушки берёз и тёмная хвоя. Самый опасный враг здесь не зенитная установка, а… те, до кого «не доводят телеграммы по безопасности полётов».

– Твою мать, – выругался я про себя, резко маневрируя влево от стаи птиц.

Через несколько секунд вновь пришлось уйти в сторону от столкновения. А Борисович всё так же, как приклеенный следовал за мной.

Пройдя над руслом Клевени около 30 километров, мы уже вклинились в немецкий тыл.

На высоте 15–20 метров полёт превращался в сплошной тоннель. Деревья, столбы и деревянные строения сливались в серо‑жёлтую смазанную ленту.

Ручка управления на скорости почти 400 км/ч становилась весьма тугой. Постоянно приходилось маневрировать, а любой порыв ветра «подбрасывал» самолёт.

Только мы пролетели очередную густую лесопосадку, как под крылом замелькали накатанные грунтовые дороги. И по ним передвигались длинные колонны тёмно‑серых грузовиков и полугусеничных тягачей. Прям вот бери и фотографируй не хочу!

Левой рукой я дёрнул кольцо шторки, потянув на себя. Удерживая кольцо натянутым, я нажал на кнопку пуска на пульте АФА‑И. Надо было делать именно серийную съёмку, чтобы у командования не было иллюзий, что перед ними не отдельные подразделения.

Приближаясь к лесопосадкам у Шостки, я продолжал всматриваться в осенний пейзаж и в тот огромный рой техники, который двигался по грунтовым дорогам, или стоял у переправ на реке, образуя пробку.

Я сразу же рванул ручку на себя, выполняя «горку». Перегрузка придавила меня к креслу, когда самолёт выскочил на высоту 400 метров, прямо под нижнюю кромку облаков. Скорость упала до 300 км/ч, и я сразу выровнял самолёт. Есть первые кадры!

Краем глаза я увидел, как внизу заметались серые фигурки, а к небу потянулись первые пунктиры трассеров.

Выдержав несколько секунд на прямой, я отвернул влево. Как раз туда, где были накатанные колеи, уходящие в леса в районе Шостки. Искать «орды» танков бесполезно, а вот их следы найти будет несложно. Тем более что я знаю, где искать.

– Вот они! – сказал я вслух, приметив, как от главных грунтовых дорог прямо в лес уходят следы техники.

Широкие двойные колеи от траков нельзя было спутать со следами обычных крестьянских телег.

Я выдержал высоту полёта, чтобы увидеть всю панораму местных лесов. Тумблер питания АФА‑И у меня уже включён. Линия горизонта моментально «ушла» вниз, когда я задрал нос вверх. И вновь я выровнял самолёт.

Для съёмки мне надо не больше 3–5 секунд, чтобы вышла серия снимков и на них попал весь район сосредоточения.

В кабине дико ревел двигатель, спина под гимнастёркой уже взмокла от пота и напряжения.

Вот они неестественные просеки с пожелтевшей листвой по краям леса. К концу сентября лес уже начал «лысеть», и сквозь редкие кроны чётко проступили неестественные угловатые коробки танковых башен и моторных отделений, накрытые маскировочными сетями.

И недалеко ровные ряды 200 литровых топливных бочек, тягачи и отдельные грузовики «Опель‑Блиц».

Отсчитав про себя пять секунд, достаточных для серии снимков, я бросил кнопку, выключил тумблер и отпустил кольцо. В это время увидел частые вспышки на опушке и между деревьями.

Это немецкие расчёты 20‑миллиметровых зенитных автоматов и крупнокалиберных пулемётов открыли плотный заградительный огонь. К самолёту неторопливо потянулись нити трассеров. На такой высоте полёта кажется, что они плывут медленно.

Я сразу же ушёл в сторону, но всё вокруг начало взрываться. А мелкие светящиеся пунктиры начали проноситься на огромной скорости, чуть было не задев фонарь кабины.

Маневрировать у земли сейчас будет сложно. Зенитных орудий здесь хоть отбавляй. Так что у нас только один шанс.

– 23‑й, уходим вверх! В облака! – громко сказал я в эфир и потянул ручку управления на себя.