общей очереди. Мои гвардейцы расчистили путь, и наша карета покатилась по
выделенной полосе для знати под высокими, мрачными сводами каменных ворот.
Но стоило нам въехать под арку ворот, как мое военное зрение, привыкшее замечать
любую опасность на поле боя, зафиксировало движение у караульного поста под
каменным навесом.
Там стояла роскошная карета, обитая темно-пурпурным бархатом с серебряной
отделкой. Кони были чистокровными южными скакунами, а на дверце экипажа
красовался тяжелый, гербовый щит с изображением летящего ястреба.
Герб дома Стерлинг. Семья моей бывшей жены.
Тяжелая пурпурная занавеска на окне той кареты медленно отодвинулась. В
полумраке салона показалось лицо женщины.
Ванесса.
Она почти не изменилась за шесть лет. Всё те же безупречные, холодные черты
лица, светлые волосы под кружевной шляпкой и тонкие, красиво очерченные губы,
замершие в победной, ядовитой усмешке. Она смотрела прямо на мою карету. На
меня. И на Элинор, которая сидела рядом со мной.
Ванесса знала, что мы приедем. Мой информатор был прав — эта гадюка ждала нас
прямо у ворот столицы, словно паук, соткавший свою паутину у самого входа в
гнездо. Она явно хотела увидеть мое выражение лица при встрече и убедиться, что
слухи о моем исцелении верны.
Моя ладонь мгновенно, на чистых рефлексах воина, опустилась на тяжелое
серебряное навершие меча на поясе. Челюсти сжались до боли в суставах, а внутри
закипела холодная, беспощадная ярость.
Она пыталась угрожать моей женщине. Моему новому миру.
Я посмотрел на Элинор. Она заметила изменение в моем лице, её брови удивленно
приподнялись, но я лишь крепче сжал её пальцы своей левой рукой.
«Пусть пробует, Ванесса, — мысленно произнес я, глядя, как карета бывшей жены
медленно разворачивается, следуя за нами в глубь столичных улиц. — Пусть
собирает своих попов и лекарей. Эта попаданка со скальпелем перевернула мой
замок. А вместе со мной она перевернет и твою сытую столичную жизнь. Битва
началась».
Глава19
Валария встретила нас оглушительным, яростным ревом средневекового мегаполиса,
от которого у меня почти сразу разболелась голова.
После звенящей, первозданной тишины приграничных лесов и чистого горного воздуха
Черного утеса столица показалась мне настоящим чистилищем для органов чувств.
Воздух здесь был плотным, тяжелым, пропитанным едким угольным дымом, удушливым
запахом конского навоза, гнилой рыбы из дешевых лавок на набережной и ароматами
дешевого кислого эля, доносившимися из открытых дверей таверн. Наша карета
катилась по узким каменным улицам, зажатым между высокими трехэтажными домами с
нависающими друг над другом деревянными этажами. Отовсюду доносились крики
уличных зазывал, грохот окованных железом колес, ругань извозчиков и мерный,
тревожный звон колоколов многочисленных столичных соборов.
Мой профессиональный взгляд врача мгновенно фиксировал пугающие детали
столичного «быта». В канавах вдоль мостовых текла грязная, зловонная жижа, в
которую без зазрения совести выливали помои прямо из окон верхних этажей. Дети
бедняков — бледные, рахитичные, с характерными признаками запущенного
туберкулеза и деформацией костей — играли прямо в этой уличной грязи, загребая
её голыми руками. У дверей таверн и на папертях церквей сидели калеки с
гноящимися язвами и явными признаками запущенного остеомиелита. Санитарное
состояние столицы было не просто катастрофическим — оно было взрывоопасным.
Любая эпидемия выкосила бы этот город за считаные недели.
Алистер сидел рядом со мной, и я чувствовала, как напряжено его тело под тяжелым
дорожным плащом. Его ладонь продолжала крепко сжимать рукоять меча, лежащую на
его колене. При въезде в город я заметила роскошную пурпурную карету у Южных
ворот, и именно после этого взгляд графа стал ледяным и сосредоточенным. Он явно
пытался скрыть от меня какую-то опасность, оберегая мой покой, но я не стала
расспрашивать его. Сейчас все мои мысли были заняты только Ариной. Моя дочь была
где-то здесь, среди этих каменных переулков, и эта мысль заставляла меня
игнорировать любые внешние угрозы.
Наконец наша карета свернула в более тихий, респектабельный квартал Валарии, где
дома стояли за высокими коваными оградами, а улицы были заметно чище. Экипаж
остановился у трехэтажного особняка из серого тесаного камня с узкими
стрельчатыми окнами. Это был городской дом графа Рэйвенсвуда.
Дом выглядел величественно, но заброшенно. Нас встретил старый управляющий Мэтью
— сухопарый, сгорбленный старик в поношенной черной ливрее, от которого за
версту пахло сушеной лавандой, старой шерстью и нафталином. Его руки заметно
дрожали от волнения, когда он кланялся Алистеру, едва не роняя тяжелую связку
медных ключей.
— О, ваша светлость! Мы не ждали вас так рано… — забормотал он, суетливо
открывая тяжелые дубовые двери особняка, петли которых жалобно заскрипели. — В
доме не прибрано, камины не топлены… Прошу простить старого слугу. Из прислуги у
меня остались лишь две кухарки да немой дворник. Мы не справляемся с такой
громадой.
Я вошла внутрь холла и невольно поморщилась. Воздух в доме был спертым,
застоявшимся, пахло пылью, старым воском и сыростью. Шторы на окнах были плотно
