перехватило дыхание. Её ладони были удивительно теплыми, а движения — уверенными

и бережными.

— Расслабьтесь, Алистер, — тихо произнесла она, не поднимая глаз. Её пальцы

начали медленно исследовать сустав, прощупывая каждую связку и сухожилие. — Если

вы будете сжимать мышцы, я не смогу прощупать суставную сумку. Доверьтесь мне.

Дышите глубже.

Я заставил себя сделать глубокий вдох и расслабить бедро.

Её пальцы двигались по моей ноге, оставляя за собой дорожки приятного,

покалывающего тепла. Но когда она коснулась внутренней стороны сустава, боль

вернулась с такой силой, что я глухо застонал, вцепляясь пальцами в кожаную

обивку дивана.

— Терпите, — прошептала Алла, её лицо находилось всего в тридцати сантиметрах от

моего колена, я видел, как подергиваются её пушистые темные ресницы от

концентрации. — Здесь сильный отек. Суставная жидкость застоялась, а надколенник

сместился из-за вчерашней нагрузки. Нам нужно вернуть его на место. Сейчас будет

очень больно, Алистер. Сожмите мои зубы… то есть свои зубы. Готовы?

Я только кивнул, не в силах говорить. На лбу снова выступил пот.

Элинор обхватила мое колено обеими руками. Её пальцы зафиксировали чашечку

сустава. Я видел, как напряглись мышцы на её бледных предплечьях.

— Три… два… один…

Она сделала резкое, короткое движение руками внутрь и вверх.

Внутри колена раздался отчетливый, глухой щелчок.

Боль была такой острой, что перед моими глазами на мгновение вспыхнули тысячи

искр, а из груди вырвался хриплый крик. Но уже через секунду… через секунду

произошло настоящее чудо.

Дикая, парализующая судорога, которая сковывала мою ногу последние двадцать

минут, стремительно растаяла. На её место пришло невероятное, прохладное

облегчение. Давление внутри сустава исчезло, уступая место легкости, которой я

не чувствовал уже шесть лет.

Я тяжело дышал, чувствуя, как расслабляется каждая мышца моего тела. Лоб был

мокрым от пота, но я улыбался — глупой, счастливой улыбкой спасенного человека.

Элинор не спеша вытерла руки чистой ветошью и поднялась на ноги. На её лице

бледнела усталость, но серые глаза сияли мягкой, профессиональной победой.

— Вот так, — тихо произнесла она, убирая флакон обратно в карман фартука. —

Надколенник встал в суставную щель. Отек сойдет через пару часов благодаря

камфоре. Но вам нужен покой, Алистер. Никаких поездок верхом и бега по лестницам

на ближайшие три дня. Понятно?

Я смотрел на неё снизу вверх. Из-за расстегнутого ворота рубахи её шея казалась

удивительно хрупкой, а несколько темных прядей, выбившихся из прически, падали

на лицо.

И в этот момент я с пугающей ясностью осознал то, чего боялся больше всего на

свете.

Эта женщина вылечила не только моего дядю. И не только мое истерзанное колено.

Её теплые, пахнущие мятой ладони коснулись моей души, которая давно превратилась

в холодный, бесчувственный камень после предательства Ванессы и долгих лет

одиночества на границе. Она вдохнула жизнь в этот замок и в меня самого.

И мысль о том, что через неделю Райан привезет весть об её дочери, и Элинор

заберет свой патент и уедет в столицу навсегда, отозвалась во мне такой дикой,

удушающей ревностью и страхом, перед которыми бледнела любая физическая боль.

Я протянул руку и осторожно, но крепко обхватил её тонкое запястье.

Элинор замерла, удивленно глядя на меня сверху вниз.

— Алистер? Что-то не так? Нога еще болит? — быстро спросила она, в её глазах

промелькнула чисто врачебная тревога.

— Нога не болит, Элинор, — ответил я, и мой голос прозвучал как низкий, глухой

рокот. Я смотрел в её серые глаза, безмолвно обещая себе и всему миру, что

сделаю абсолютно всё, лишь бы удержать её рядом с собой. — Нога не болит. Но я…

я не отпущу тебя. Слышишь меня? Я найду твою дочь. Но ты… ты останешься здесь.

Со мной.

Она замерла, её дыхание стало частым, а в серых глазах отразилось сложное,

испуганное понимание того, что наши отношения окончательно вышли за рамки

договора между графом и лекарем.

После вчерашнего происшествия в малой столовой воздух в замке словно

наэлектризовался.

Каждый раз, когда наши взгляды с Алистером пересекались в коридорах или покоях

лорда Гектора, я чувствовала, как по коже пробегает легкая, покалывающая дрожь.

Его слова: «Я не отпущу тебя. Ты останешься здесь. Со мной», — набатом гудели в

моей голове. Он больше не смотрел на меня как на случайную должницу. В его

темных глазах горело упрямое, чисто мужское притяжение, сдобренное глубоким

уважением к моему профессионализму. И, признаться честно себе самой, это пугало

меня сильнее, чем перспектива остаться без гроша в чужом мире. Я ловила себя на

мысли, что жду наших встреч с замиранием сердца.

Но предаваться размышлениям было некогда. Мой утренний аудит в новой лаборатории

прервал отчаянный, полный слез крик со двора.

Я подошла к окну и увидела, как у замковых ворот в руках гвардейцев бьется

рослый мужчина в засаленном кожаном фартуке шерстобита. От него даже на

расстоянии веяло запахом мокрой овечьей шерсти, дегтя и паники.

— Пустите! Ради дев небесных, пустите к вдове лекаря! — кричал он, падая на

колени прямо в грязный мокрый снег. — Сыночек мой… Тоби… задыхается! Горловая