уехала в Валарию в тот же день. Я не видел её шесть лет. И поверь, я сокрушу

любого, кто посмеет использовать её интриги против тебя.

Я смотрела на его профиль, освещенный багровыми отблесками огня, и чувствовала,

как мое сердце переполняется нежностью к этому израненному воину. Предательство

любимой женщины — это тяжелый рубец, который затягивается годами. Я понимала его

боль слишком хорошо.

— Наш развод на Земле тоже не был легким, Алистер, — тихо заговорила я,

прижимаясь плечом к его сильному плечу. — Мы с мужем когда-то любили друг друга.

Но моя работа в больнице… эти бесконечные дежурства, ночные вызовы, спасенные

жизни… Он не смог этого понять. Ему нужна была домашняя, покорная жена, которая

ждет его с ужином и заглядывает в рот. А я спасала людей. Мы просто стали

чужими. Медленно, незаметно, пока любовь окончательно не остыла, оставив после

себя лишь ледяную пустыню.

Алистер повернулся ко мне. Его темные глаза горели таким глубоким, понимающим

светом, что у меня перехватило дыхание.

— Твой муж был дураком, Элинор, — тихо проговорил он, и его пальцы нежно

коснулись моей щеки, убирая за ухо влажную прядь волос. Его прикосновение

отозвалось во мне настоящей электрической вспышкой. — Огромным дураком. Сила

женщины — это не порок. Это благословение. Я никогда не видел никого, равного

тебе. Ты — сама жизнь. Теплая, сильная, настоящая.

Его лицо приближалось. Я видела его приоткрытые губы, чувствовала его

прерывистое дыхание на своей коже. Последние преграды рухнули. В этой маленькой

каморке под рев бурана за стенами мы были просто мужчиной и женщиной, нашедшими

друг друга среди ледяной пустыни чужих миров.

Наши губы наконец встретились.

Этот поцелуй не был похож на тот торопливый, испуганный поцелуй в лаборатории

Черного утеса. Он был медленным, глубоким, полным накопившейся страсти и немого

признания. Алистер целовал меня так, словно я была его единственным спасением,

его воздухом и его жизнью. Его сильные руки крепко обхватили мою талию, прижимая

к своей горячей груди, а я запустила пальцы в его темные, влажные волосы,

отдаваясь этому чувству без остатка.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, тяжело и прерывисто дыша, огонь в

очаге уже угасал, оставляя комнату в таинственном полумраке. Алистер бережно

прижал меня к себе, укрывая нас двоих теплым меховым пледом.

Я лежала на его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца, но в моей душе,

наряду с невероятным счастьем, ворочался глухой, холодный страх. Мы были вместе.

Мы принадлежали друг другу. Но впереди нас ждала столица, полная змей, интриг

Ванессы и опасных дорог, которые могли разрушить это хрупкое, новорожденное

счастье.

(от лица Алистера)

Свет серого зимнего утра лениво и неохотно пробивался сквозь узкое, заиндевевшее

по краям окно нашей каморки. На улице наконец улегся буран, бушевавший всю ночь,

оставив после себя оглушительную, почти звенящую тишину, какую умеет приносить

только свежевыпавший глубокий снег.

Элинор спала, уткнувшись носом в мое плечо. Её тонкие пальцы всё еще крепко,

почти судорожно сжимали плотную шерсть моей рубахи на груди, словно даже во сне

она боялась упустить меня, соскользнув обратно в холодную бездну своего

одиночества. Её длинные темные ресницы время от времени мелко вздрагивали, а

дыхание было ровным, тихим и теплым. Мою грудь приятно грело её присутствие. Без

своей привычной защитной маски строгого, уверенного в себе лекаря она казалась

сейчас удивительно хрупкой, почти невесомой под тяжелым меховым одеялом.

Я лежал не шевелясь, боясь потревожить её сон. Левая рука, на которой покоилась

её голова, давно затекла и онемела, но эта тяжесть была самой желанной и

приятной в моей жизни.

Я смотрел на её бледное лицо, мягко очерченное блеклым светом зари, и

чувствовал, как внутри меня поднимается огромная, горячая и совершенно

неукротимая волна нежности. Я, граф Рэйвенсвуд, суровый солдат, привыкший к

грязи походов, свисту стрел и запаху пролитой крови, теперь лежал на скрипучей

деревянной кровати в захудалом придорожном приюте под крышей и понимал, что

полностью, абсолютно безоружен перед этой женщиной. Она забрала мою душу без

боя, просто взглянув на меня своими серыми умными глазами, в которых сквозила

ледяная решимость хирурга.

Всю мою жизнь меня учили быть сильным. Быть скалой, о которую разбиваются волны

приграничных бурь. Когда мои родители погибли в пламени войны, я стиснул зубы и

принял бремя власти. Когда меня привезли из-под Ольховой заводи искалеченным, с

раздробленным суставом, я молча сносил боль, наблюдая, как Ванесса пакует свои

сундуки, уезжая в столицу. Я привык рассчитывать только на свой меч и

преданность гвардейцев. Женщины в моей жизни были либо мимолетной забавой, либо

расчетливыми интриганками вроде моей бывшей жены.

Но Элинор была другой. В ней текла сама жизнь — бурная, горячая, пахнущая мятой,

мылом и чистым спиртом. Она не боялась меня. Она смотрела сквозь мои графские

регалии прямо в душу, замечая каждую слабость и каждую рану. Она вырвала моего

дядю из лап смерти, когда все опустили руки. Она заставила меня снова поверить в

то, что я могу ходить без боли.