утвердительное ворчание. Он одобрял её действия. Мой суровый дядя, который

терпеть не мог женщин и целителей, доверился этой хрупкой вдове.

Внутри меня шевельнулось странное, горячее чувство. Это было не просто

облегчение от того, что дяде лучше. Это было восхищение. Элинор стояла передо

мной — уставшая, со сбившимся дыханием, с засученными рукавами простого платья,

но в её осанке, в её спокойном взгляде было столько королевского величия и силы,

сколько я не видел ни у одной придворной дамы в столице. Она не просила защиты —

она сама диктовала свои правила в моем замке. И её правила работали.

Я медленно повернулся к управляющему и замершему в дверях целителю.

— Магистр Грегори, — произнес я, и мой голос прозвучал сухо и твердо. — Ваши

услуги в этой комнате больше не требуются. Можете возвращаться в свои покои. И

заберите свою бронзовую чашу.

— Но, ваша светлость! — Грегори побелел как полотно. — Это же… это попрание всех

правил! Королевская академия…

— Королевская академия далеко, Грегори, — оборвал я его, прищурившись. — А

Черный утес — здесь. И мой дядя идет на поправку под присмотром леди Элинор.

Если вы еще раз посмеете войти сюда без её разрешения или устроите истерику — я

прикажу Аларику выпороть вас на конюшне, несмотря на ваш столичный патент.

Идите.

Целитель открыл было рот, но, натолкнувшись на мой взгляд, мгновенно сдулся. Он

поклонился — на этот раз коротко и неловко — и буквально вымелся из коридора,

полы его мантии смешно захлопали по каменным плитам.

Я повернулся к Аларику.

— Выдели Элинор лучшие покои в женском крыле. И проследи, чтобы у нее было всё,

что она потребует. Чистая вода, дрова, еда. Её приказы касательно ухода за

лордом Гектором выполнять беспрекословно.

— Будет исполнено, ваша светлость, — управляющий поклонился и поспешил скрыться

вслед за лекарем.

Мы остались в комнате втроем: я, Элинор и тихо сопящий на подушках дядя.

Я подошел к Элинор ближе. Настолько близко, что мог рассмотреть крошечную

родинку у нее на виске и влажные темные ресницы. Её серые глаза смотрели на меня

в упор, без вызова, но и без тени покорности.

— Вы рисковали жизнью, вдова, — тихо произнес я, глядя ей прямо в глаза. — Если

бы дяде стало хуже от твоего «сквозняка», Грегори лично развел бы костер для

ведьмы на площади.

Элинор слегка улыбнулась. На её бледных губах эта улыбка смотрелась удивительно

красиво.

— Я знаю, на что шла, ваша светлость, — ответила она своим низким, согревающим

голосом. — Но хороший хирург… хороший врач должен уметь рисковать ради жизни

пациента. Доверьтесь мне, граф. Вашему дяде больше ничего не угрожает, пока я

рядом.

Я почувствовал, как в моем сердце, давно превратившемся в холодный камень,

что-то дрогнуло. Эта женщина пришла в мой замок как должница, но теперь я

понимал, что готов отдать ей всё золото Черного утеса, лишь бы она продолжала

смотреть на меня этим уверенным, спокойным взглядом.

— Хорошо, Элинор, — негромко произнес я, делая шаг назад, чтобы не поддаться

безумному желанию коснуться её лица. — Две недели начались. Покажи мне, на что

ты способна.

Я круто повернулся и вышел из покоев, стараясь не хромать слишком сильно. Но я

знал, что отныне мои мысли будут возвращаться в эту светлую, пахнущую морозом

комнату гораздо чаще, чем мне хотелось бы признавать.

Дни в замке Черного утеса слились для меня в бесконечную, изматывающую карусель

из массажей, гимнастики и борьбы за гигиену. Физиотерапия — вещь неблагодарная,

требующая адского терпения, но я знала: регулярность — наш единственный ключ к

успеху.

Каждое мое утро теперь начиналось одинаково. Я приходила в покои лорда Гектора,

заставляла Берту открывать окна для проветривания, проводила полную влажную

уборку и лично контролировала его питание. Никакого тяжелого соленого мяса и

хмельного эля, которые так любили местные. Только легкие наваристые бульоны из

птицы, протертые овощные пюре и чистая вода. Поначалу Гектор пытался плеваться и

мычать от возмущения, требуя свой привычный окорок, но я оставалась неумолима.

Слуги замка постепенно привыкали ко мне. Шепотки за спиной о «сумасшедшей вдове»

и «колдовстве» медленно сменялись робким уважением. Они видели, что мои странные

методы работают. Лорд Гектор больше не кричал по ночам, его дыхание стало

чистым, а кожа приобрела здоровый оттенок.

На пятый день я поняла, что нам нужно двигаться дальше. Лежачий больной — это

всегда риск застойной пневмонии и атрофии мышц. Лорду Гектору нужно было

вертикализироваться.

Я набросала на обрывке пергамента простой чертеж кресла на колесах — аналог

обычной инвалидной коляски, с широкими деревянными ободами для самостоятельного

движения и мягкой спинкой. С этим рисунком я отправилась в замковую столярную

мастерскую к мастеру Хьюго — крупному, молчаливому мужчине, от которого всегда

пахло сосновыми опилками, свежим клеем и дегтем.

Хьюго долго вертел мой чертеж в своих огромных, мозолистых руках, хмуря густые

брови и почесывая затылок.

— Странная телега, госпожа Элинор, — пробасил он, разглядывая колеса с осями. —

Зачем благородному лорду стул на колесах? Лежачему-то?