Я медленно поднялся из-за стола, опираясь рукой о столешницу. Мое левое колено

отозвалось резкой, протестующей болью, что только добавило мне злости.

Неужели я действительно совершил глупость, доверившись этой странной женщине с

холодным взглядом? Поверил её дерзким речам о «кровеносных сосудах» и

«голодающем мозге»? Если она действительно погубит дядю своими сумасшедшими

методами, я лично сдеру с нее шкуру.

— Замолчите, Грегори, — хмуро бросил я, обходя стол. Хромота сегодня была

особенно сильной, и это злило меня еще больше. — Аларик, за мной. Посмотрим, что

там устроила наша лекарка.

Мы шли по холодным каменным переходам Черного утеса под аккомпанемент причитаний

Грегори, который семенил следом, не решаясь обогнать меня, но и не замолкая ни

на секунду. Мои тяжелые кованые сапоги гулко стучали по плитам пола. Гвардейцы у

дверей покоев дяди вытянулись в струнку при моем приближении, их лица под

полушлемами были напряженными.

Я рванул на себя тяжелую дубовую дверь, готовясь схватить девку за шиворот и

швырнуть её в подземелье.

Но на пороге я застыл как вкопанный.

Комната Гектора изменилась до неузнаваемости. Исчез душный, приторно-сладкий

запах копоти и немытого тела, который раньше душил любого, кто переступал этот

порог. Вместо него в лицо ударил чистый, резкий воздух, пахнущий морозом,

сосновой хвоей и влажным чистым льном. Это было так неожиданно, что я невольно

сделал глубокий вдох, чувствуя, как расправляются легкие.

Тяжелые бордовые портьеры, которые годами собирали пыль на окнах, валялись кучей

в углу. Комната была залита бледным, но удивительно ярким дневным светом.

Но самое главное было на кровати.

Дядя Гектор не лежал в серой грязи засаленных простыней, задыхаясь и хрипя. Он

полулежал на горе белоснежных, пахнущих морозом подушек. На нем была чистая

сухая сорочка. Его лицо больше не казалось землисто-серым — кожа порозовела,

дыхание было ровным и глубоким. Глаза дяди были открыты, и в них не было прежней

безумной паники. Он смотрел на меня совершенно осмысленно.

Элинор стояла у постели. Её простые шерстяные рукава были закатаны до локтей,

обнажая бледные, но на удивление крепкие предплечья. Прядь темных волос выбилась

из прически, на лбу блестели капли пота — было видно, что она тяжело работала

физически. В руках она держала чистую сухую простыню.

При моем появлении служанка Берта испуганно пискнула и забилась за спинку

кровати, а сама Элинор лишь спокойно повернула ко мне голову. В её серых глазах

не отразилось ни тени испуга перед моим гневом.

— Ваша светлость, — негромко произнесла она, слегка склонив голову. — Вы как раз

вовремя. Мы только что закончили утренний туалет.

— Объяснись, женщина! — я сделал шаг вперед, стараясь говорить жестко, хотя

удивление уже вовсю боролось во мне с яростью. — Магистр Грегори утверждает, что

ты пытаешься заморить моего дядю холодом и оскверняешь его покои своими дикими

методами. Где амулеты? Зачем ты открыла окна в ноябре?

Элинор вздохнула, аккуратно складывая простыню и кладя её на сундук. Она подошла

ближе ко мне, и я снова почувствовал этот странный, чистый запах мыла и

свежести, который теперь исходил от постели дяди.

— Ваша светлость, — её голос звучал спокойно, как у наставника, объясняющего

прописные истины нерадивому ученику. — Человеческому телу нужен кислород, чтобы

жить и бороться с болезнью. Тот болотный дым, который жег ваш магистр Грегори,

лишал лорда Гектора последних сил. Он просто задыхался. Посмотрите на него сами

— разве он похож на умирающего?

Я перевел взгляд на дядю. Гектор действительно выглядел намного лучше. Он следил

за нами глазами, и его левая рука лежала поверх одеяла, сжатая в кулак — он явно

злился на Грегори, который топтался у меня за спиной.

— А амулеты? — спросил я, сузив глаза. — Зачем ты выбросила их?

— Потому что сушеные лягушачьи лапки и грязные мешочки с солью не лечат паралич,

— отрезала Элинор. — Они лишь собирают пыль и мешают дышать. Если лорду Гектору

нужны молитвы, пусть к нему придет священник. Но грязи в этой комнате больше не

будет.

Грегори за моей спиной судорожно вздохнул и забормотал что-то о кощунстве и суде

академии, но я проигнорировал его. Меня приковывало к месту другое.

Я посмотрел на правую, парализованную руку дяди. Раньше она всегда была скрючена

в жуткий, судорожный узел, прижатый к груди — Гектор часто мычал от боли, когда

мышцы сводило судорогой. Но сейчас его рука лежала ровно вдоль туловища, покоясь

на мягком валике из простыни. Пальцы были разогнуты.

— Как ты это сделала? — тихо спросил я, делая шаг к кровати. — Его руку не могли

разогнуть три лекаря.

— Это называется пассивной гимнастикой и массажем, ваша светлость, — Элинор

подошла ближе, её плечо почти коснулось моего. Я почувствовал тепло, исходящее

от её тела, разгоряченного работой. — Мышцы после удара зажимаются в спазме.

Если их не разминать, суставы срастутся, и рука погибнет. Я разогрела мышцы и

мягко растянула их. Это больно, но необходимо. Лорд Гектор — сильный мужчина, он

справился.

Я посмотрел на дядю. Тот сделал едва заметное движение здоровым левым плечом и

издал короткий хриплый звук, который при желании можно было принять за