держать рукоять меча и убивать врагов, теперь с удивительной нежностью прижали

маленькое тельце к своей широкой груди.

Алистер сел на низкую скамью прямо перед парящей лоханью, укрыл себя и ребенка

моим шерстяным плащом, создавая купол, и прижал малыша к источнику пара.

— Тихо, маленький воин, тихо… — рокочущий, низкий голос Алистера под плащом

звучал как успокаивающий гул камина. — Дыши. Дыши спокойно. С тобой твой лорд.

Ничего не бойся.

Я стояла рядом, придерживая край плаща, и смотрела на эту картину со странным,

сладким замиранием в груди. Грозный граф Рэйвенсвуд, которого боялось всё

приграничье, сидел в грязной крестьянской избе, прижимая к себе чужого больного

ребенка и вдыхая горячий мятный пар ради его спасения. В этот момент он

показался мне самым прекрасным мужчиной во всех мирах.

Через пять минут случилось то, чего я так ждала.

Тоби сделал глубокий, влажный вдох. Лающий хрип сменился мягким кашлем. Отек

спал под воздействием влажного ментолового пара. Малыш обмяк на широком плече

Алистера, его дыхание стало ровным и спокойным. Синева с губ ушла, уступая место

здоровому розовому цвету. Он крепко уснул, уткнувшись носом в темное сукно

камзола графа.

Алистер медленно откинул плащ. Его лицо было мокрым от пара, темные волосы

растрепались, но в глазах горело такое тихое, торжествующее счастье, какого я

никогда у него не видела.

— Дышит… — прошептал он, глядя на спящего ребенка с нескрываемым благоговением.

Мать ребенка Эльза рухнула передо мной на колени, пытаясь целовать подол моего

грязного платья и заливаясь слезами благодарности. Йорам тихо молился в углу,

крестясь на закопченную икону.

— Всё хорошо, Эльза, встаньте, — я помогла женщине подняться. — Тоби в

безопасности. Спазм прошел. Но в избе должно быть чисто и свежо. Никакого дыма и

грязи. Понятно?

Я забрала спящего малыша из рук Алистера и бережно переложила его на чистую

солому, укрыв теплым сухим одеялом.

Мы вышли на улицу. Сырой зимний воздух после душной избы показался невероятно

чистым и бодрящим. Я набросила свой плащ на плечи, чувствуя, как меня слегка

знобит от пережитого напряжения.

Алистер подошел ко мне сзади, его рука легла на мое плечо, слегка сжав его в

успокаивающем, оберегающем жесте.

— Ты совершила еще одно чудо, Элинор, — негромко произнес он, и в его голосе

слышалась искренняя гордость за меня.

Я повернулась к нему, собираясь ответить, но слова застряли у меня в горле.

Дорогу к нашей карете преграждала группа людей.

Впереди стоял высокий, неестественно худой мужчина в длинной темной сутане

священника с тяжелым серебряным крестом на груди. Его лицо было бледным, с

резкими, аскетическими чертами, а в глубоко посаженных глазах горел фанатичный,

холодный блеск. От него за версту веяло запахом церковного ладана, воска и

суровой, беспощадной праведности. За его спиной стояли несколько крепких

деревенских мужиков с вилами и топорами в руках.

Это был отец Томас, местный приходской священник.

Он медленно поднял руку, указывая длинным, костлявым пальцем прямо мне в лицо.

— Вот она! — его голос прозвучал как удар погребального колокола над заснеженной

деревней. — Вдова аптекаря Иоганна. Колдунья, что осквернила веру наших предков!

Вы нарушили законы Церкви, женщина! Изгнали святого служителя из постели

больного ребенка, применили запретные зелья и бесовские испарения! Вы творите

беззаконное ведовство на землях господних, и за это ваша душа будет гореть в

очищающем пламени!

Мужики за его спиной угрожающе переступили с ноги на ногу, крепче сжимая топоры.

Я почувствовала, как внутри всё заледенело от этого средневекового фанатизма, но

страх тут же уступил место холодной ярости хирурга.

В ту же секунду Алистер сделал шаг вперед, заслоняя меня своим широким телом, а

его ладонь демонстративно легла на тяжелую рукоять меча на его поясе.

(от лица Алистера)

Моя ладонь легла на тяжелое серебряное навершие рукояти меча раньше, чем разум

успел взвесить последствия. Знакомый, сухой щелчок выходящей из ножен стали

прозвучал в морозном деревенском воздухе как удар хлыста.

Я сделал широкий шаг вперед, полностью заслоняя Элинор своим телом. Мой волчий

плащ взметнулся, укрывая её от фанатичного, ядовитого взгляда отца Томаса и

направленных на нас крестьянских вил.

— Назад, Томас, — мой голос прозвучал как низкий, раскатистый рокот лавины,

сходящей с гор. Я не кричал, но в этой тишине каждое мое слово звенело

смертельным предупреждением. — Сделай еще один шаг, пошевели хотя бы пальцем в

сторону этой женщины, и твоя ряса окрасится в твой любимый багровый цвет.

Крестьяне, стоявшие за спиной священника, мгновенно побледнели. Кое-кто из них

поспешно опустил вилы, утыкая их остриями в грязный снег. Одно дело — пугать

беззащитную вдову аптекаря подстрекательствами попа, и совсем другое — стоять

перед разгневанным графом Рэйвенсвудом, чья репутация беспощадного воина была

известна каждому в приграничье.

Отец Томас, однако, даже не дрогнул. Он медленно опустил руку, но его фанатичный

взгляд оставался упрямым и ледяным. Серебряный крест на его груди тускло

поблескивал в сером свете зимнего дня.

— Ваша светлость, — произнес он, и в его голосе послышался яд, прикрытый