фальшивым смирением. — Вы заступаетесь за ту, кто попирает законы Святой Церкви.

Эта женщина изгоняет благочестивых служителей от постели больных, отвергает

святые молитвы и использует запретные бесовские испарения. Она исцеляет плоть,

но губит души ваших подданных! Церковь не потерпит колдовства на этих землях.

Я сделал еще один шаг вперед, сокращая дистанцию между нами. Мой тяжелый сапог

глубоко вмял грязный снег. Хромоты почти не было — Элинор действительно

сотворила чудо с моей ногой, и это только добавляло мне уверенности.

— Слушай меня внимательно, священник, — тихо произнес я, глядя ему прямо в

глаза. — Леди Элинор — мой личный лекарь. Она действует по моему прямому

графскому указу и под моей защитой. Её «бесовские испарения» — это целебные

травы, которые только что спасли сына твоего же прихожанина. Того самого

ребенка, которого твой знахарь едва не задушил дымом от сушеных жаб. Если ты

называешь её ведьмой, значит, ты называешь еретиком меня и весь мой дом. Ты

действительно хочешь заявить об этом публично, Томас? Хочешь проверить, чья

власть в Черном утесе сильнее — твоих столичных епископов или моих мечей?

Священник поджал губы, его пальцы судорожно сжали серебряный крест. Он понимал,

что зашел слишком далеко. Я был правителем этих земель по праву крови и меча, и

если бы я приказал своим гвардейцам повесить его на ближайшей сосне за

подстрекательство к бунту, никто в столице не стал бы развязывать войну из-за

провинциального попа.

— Бог всё видит, ваша светлость, — тихо, но отчетливо произнес Томас, отступая

на шаг назад. В его глазах горела глухая, затаенная ненависть. — И Церковь умеет

ждать. Беззаконие не останется без ответа.

Он круто развернулся, полы его темной сутаны взметнулись, и он быстро направился

по грязной улице в сторону церкви. Крестьяне с вилами и топорами поспешно

потянулись за ним, не смея оборачиваться в мою сторону.

Я дождался, пока их силуэты полностью скроются в сером зимнем тумане, и только

после этого убрал меч обратно в ножны. Оглянулся на Элинор.

Она стояла у кареты, бледная, но удивительно спокойная. Её серые глаза смотрели

на меня с нескрываемой благодарностью, но в них не было паники. Эта женщина

только что избежала обвинения в ведьмовстве, которое в нашем мире обычно

заканчивалось костром, но её дыхание оставалось ровным. Её сила духа продолжала

восхищать меня.

— Ты в порядке? — спросил я, подходя ближе и забирая у нее тяжелый деревянный

саквояж.

— Да, Алистер. Спасибо, — тихо ответила она, запахивая поплотнее свой темный

плащ. — Игры с церковью — это опасная вещь. В моем мире за такие обвинения давно

не жгут, но здесь… здесь я обязана тебе жизнью.

— В моем графстве никто не посмеет тронуть тебя, Элинор, — твердо произнес я,

помогая ей подняться по ступеням в карету. — Пока я жив, ты под моей защитой.

Садись. Нам пора возвращаться.

Дорога обратно в замок прошла в молчании, но это было совсем другое молчание —

теплое, наполненное невысказанным доверием. В карете Элинор сидела близко ко

мне, её плечо то и дело касалось моего при толчках на ухабах, и это мимолетное

прикосновение отдавалось в моей груди приятным, волнующим теплом.

Когда мы вернулись в Черный утес, я сразу вызвал в свой кабинет Аларика.

Управляющий вошел бледный, явно уже прослышав о дорожной стычке с отцом Томасом.

— Ваша светлость… — забормотал он, заминаясь у двери. — В деревне только и

говорят, что о священнике и вдове. Томас уже отправил гонца к епископу в

приграничный город. И это еще не всё.

— Что еще? — хмуро спросил я, наливая себе эля.

— Цех лекарей… — Аларик вытер пот со лба. — Магистр Грегори вчера уехал в

столицу, затаив смертельную обиду. А местные лекари из цеха недовольны, что

Элинор лечит крестьян бесплатно, да еще и такими странными способами. Они

называют её шарлатанкой и требуют запретить ей практику. Они объединяются со

священником, граф. Это… это может плохо кончиться. Нам не нужны проблемы с

Церковью перед визитом к королю.

Я с силой опустил серебряный кубок на стол, так что эль выплеснулся на бумаги.

— Пусть объединяются, Аларик, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как внутри

закипает ярость. — Пусть пишут хоть самому королю. Леди Элинор спасла моего

дядю. Она спасла крестьянского ребенка. Она лечит мою ногу. Если хоть один

лекарь из цеха или прихвостень Томаса посмеет приблизиться к её лаборатории — я

прикажу вздернуть его на крепостной стене как изменника. Свободен.

Управляющий поспешно поклонился и вымелся из кабинета.

Я остался один. За окном выла настоящая метель, швыряя в стекла пригоршни

колючего снега. Я мерил кабинет шагами, почти не чувствуя боли в колене. Элинор

совершила чудо. Но это чудо сделало её мишенью. Вся эта свора — завистливые

лекари, фанатичные попы, обиженный Грегори — они попытаются уничтожить её, как

только представится случай.

Я понимал, что она стала для меня самым ценным, что есть в этом мире. Я не мог

потерять её. Её серые глаза, её тихий низкий голос, тепло её ладоней — всё это

прочно вросло в мою жизнь, заполнив ту холодную, темную пустоту, которая зияла

во мне долгие годы. Я хотел защитить её от всего мира. Хотел сделать своей

графиней, дать ей свое имя, чтобы ни один епископ не смел даже косо посмотреть в