Он ставит стакан и похлопывает кожаную подушку рядом с собой.

— Присядь и выпей со мной.

Я кусаю нижнюю губу. Разумнее всего было бы отказаться и вернуться в комнату Кина. Но во мне пробуждается дух сопротивления. Почему я должна бояться? К тому же, я хочу получить ответы о его планах на Кина и меня.

Я вхожу в комнату и усаживаюсь на диван напротив него.

— Что ты хочешь выпить? — он указывает на полностью укомплектованную барную тележку на другом конце комнаты.

— Бренди. Если у тебя есть.

Он встает и подходит к тележке, а я не могу отвести от него взгляд. Несмотря на его размеры, в его движениях есть что-то раздражающе изящное. Но когда он наливает напиток, я замечаю темно-красные пятна на его рубашке, размазанные по рукаву. Мое сердце замирает. Кровь. Боже, что он наделал?

Он возвращается с хрустальным бокалом, и наши пальцы касаются друг друга, когда он передает его мне.

Я отшатываюсь.

— На твоей рубашке... На твоей рубашке кровь.

Павел смотрит на красные пятна на своей иначе безупречной рубашке.

— Это не кровь, это краска.

Я смотрю на него. Это не тот ответ, которого я ожидала. Но потом я вспоминаю его студию, те холсты, ту бурю эмоций, запечатленную в краске. В Павле есть нечто большее, чем он показывает миру.

— Так ты все-таки больше визуальный художник, чем писатель?

Его плечи напрягаются.

— Я бы не назвал то, чем я занимаюсь, искусством. Некоторые люди пьют, некоторые дерутся. Я бросаю краску на холст, когда не могу уснуть.

— Честно говоря, я бы скорее приняла тебя за человека, который пьет и дерется.

Его губы поднимаются в полуулыбке.

— Поверь, я и тем, и другим занимался. И до сих пор занимаюсь, когда настроение подходит.

Он не возвращается на прежнее место. Вместо этого он подвигается ближе ко мне, его огромное бедро касается моего. Аромат его одеколона острый и мужской, а его тело излучает тепло, как медленно горящее пламя. Я подумываю отодвинуться, чтобы разрядить напряжение между нами, но по какой-то причине не делаю этого.

— Мы наткнулись на твою студию во время экскурсии, — выпаливаю я. — Эти картины были... интенсивными.

Он ничего не говорит, только откидывает голову назад и смотрит в потолок. Я обнаруживаю, что с чрезмерным увлечением наблюдаю за сильной линией его горла.

— Обычно я не делюсь ими с другими. Это то, что я делаю для себя.

— Прости. Кин ворвался, не осознав, что это запретная зона. — Я кусаю губу. Я знаю, что испытываю его терпение этими вопросами, но мне очень хочется понять, из каких обломков состоит Павел Федоров. — Что заставило тебя начать рисовать?

Он ставит стакан на стол и опирается локтями на свои мощные бедра. Не глядя на меня, он говорит:

— После того как я потерял... все, бокса мне уже не хватало. Я по-прежнему скатывался по наклонной, по-прежнему уничтожал все на своем пути. Ярик это заметил и решил сыграть роль терапевта. Он запер меня в комнате с холстами и красками и сказал, чтобы я не выходил, пока не разберусь в себе. — Он пожимает плечами и грустно улыбается. — Не знаю, получилось ли это, но рисование помогает мне сосредоточиться на хаосе в моей голове.

Когда он, наконец, смотрит на меня, я вижу опасного человека, который создает красоту из своей боли, и что-то в этом притягивает меня.

Но я не могу позволить себе отвлекаться на его сложность, когда мне нужны ответы о том, что будет дальше со мной и Кином.

— Как это работает? — спрашиваю я. — Ты планируешь держать нас в заложниках, пока Саймон не даст тебе то, что ты хочешь?

Он приподнимает бровь.

— А я должен?

— Нет! Это все равно не имеет значения. Я для него ничего не стою.

— Мы оба знаем, что это неправда. Ты ему нужна. И я не думаю, что он когда-нибудь перестанет тебя преследовать.

По моей спине пробегает дрожь. Павел совершенно верно оценивает Саймона. Он из тех людей, которые скорее сожгут весь мир, чем признают свое поражение.

— Ты его унизил, — говорю я, — а он ненавидит унижения.

Потеря меня в пользу Синдиката доведет Саймона до крайности, и за это заплатим мы с Кином.

— Я сказал, что защищу тебя, и я это сделаю. Но лучший способ сделать это — помочь мне найти его сейчас, пока эта война не обострилась.

Я откидываюсь на спинку кресла, внезапно почувствовав себя измотанной от всего этого разговора.

— Честно говоря, мы жили разными жизнями. Он мне ничего не рассказывал. Он брал меня с собой и выставлял напоказ, как шоу-пони. Как только появлялись дела, меня отправляли прочь, как служанку, и мне это нравилось. Я не хотела знать о том дерьме, которое он планировал.

— Я понимаю, angel moy, но, может быть, ты что-то слышала или помнишь имена людей, с которыми он встречался. Любая информация может быть полезна.

Я смотрю в свой бренди, обдумывая то, о чем он меня просит. Если Саймон мертв, то это на одного человека меньше, который будет охотиться за мной и Кином, когда мы сбежим. Может быть, помочь Павлу — не такая уж плохая идея.

Я делаю медленный глоток.

— Мы общались с такими семьями, как Тан, которые контролируют судоходство в Гонконге и его окрестностях; Ли, с их игорной империей; и Чжао, которые полезны своими политическими связями на материке. Больше я ничего не знаю.

Павел ставит стакан на боковой столик с тихим стуком. Звук прорезает тишину, привлекая все мое внимание, а он удерживает мой взгляд.

— Ты считаешь меня своим врагом, Хоуп? — Грубость в его голосе вызывает неприятное волнение внизу живота.

— Да, — выпаливаю я. Но тут в моей голове звучат слова Динары о том, как он пошел против своих братьев, чтобы жениться на мне и защитить меня по закону братвы.

— Саймон — твой враг. Человек, который собирался затащить тебя, брыкающуюся и кричащую, в вертолет, не заботясь о том, что станет с твоим сыном. Который открыл огонь, зная, что ты можешь легко попасть под перекрестный огонь. Этот человек — твой враг. Не я.

Я высунула язык, чтобы увлажнить внезапно пересохшие губы.

— Я не понимаю тебя... Ты собираешься защищать меня и Кина из доброты своего сердца?

Его взгляд стал плавным, когда он приблизился, сокращая расстояние между нами. Его пальцы скользнули по моей руке, оставляя за собой искры. Когда он заговорил, его голос был хриплым шепотом.

— Я не делаю ничего из доброты сердечной. Желание тебя защитить — чисто эгоистично.

Его большой палец лениво описывает круги чуть ниже моей горловины, и мой взгляд скользит к его губам, вспоминая, как хорошо они ощущались на моих.

— Что Саймон сделал с тобой? Он причинил тебе боль? — Его выражение становится смертельно серьезным, когда он проводит костяшкой по моей щеке. — Он трогал тебя... так?

Его пальцы скользят по моей шее и касаются моей ключицы. Я качаю головой, делая неглубокий вдох, наслаждаясь ощущением его руки на себе. Между моими бедрами собирается влага, и я ненавижу себя за то, что я так слаба перед ним, за то, что так легко таю под его прикосновениями, за то, что так отчаянно хочу большего. Я должна вырваться из этого, пока не поддалась его влечению.

Мой взгляд падает на его пистолет, лежащий на столе перед нами. Не успеваю я передумать, как хватаю его и перекидываю ногу через него, садясь верхом на его колени и прижимая дуло к его подбородку.

Он даже не шевелится. Этот раздражающий мужчина выглядит даже развеселенным.

— Что ты собираешься с этим делать, angel moy? Убить меня? — Этот ублюдок дразнит меня.

Я сдвигаю руку и сильнее прижимаю дуло пистолета.

— Я показываю тебе, что я не такая невинная и беспомощная, как тебе кажется. — Я прикоснулась губами к его губам, дразня его так же, как он любит дразнить меня. — Мне не нужно было, чтобы ты женился на мне и унес меня, как какую-то девушку в беде. Я прекрасно могу о себе позаботиться.

— Теперь я это вижу. Похоже, я ошибался насчет тебя. — Его мозолистая ладонь скользит по моей ноге, грубо касаясь моей кожи. — Ты не боишься играть с огнем.