Павел смеется, наклоняясь так, что его предплечье опирается о стену над моей головой, а его тело образует вокруг меня тюрьму из тепла и мускулов. Вблизи я вижу, как изменили его годы. Он стал шире, мускулистее, его челюсть стала острее, а глаза — жестче. Очаровательного автора, которого я помню, заменил кто-то гораздо более опасный и глупо привлекательный, от чего у меня учащается пульс.

Медленно он обхватывает мою челюсть своей большой рукой. Я вынуждена смотреть ему в глаза. Глаза, в которых я так легко теряюсь, несмотря на себя.

— Я же не убил тебя, правда? Я не причинил тебе вреда. На самом деле, я только защищал тебя, даже после того, как ты ударила меня ножом.

— Что? — шепчу я, и мое тело полностью замирает. — Это был ты? Во время рейда на виллу? — Человек, который пощадил меня.

В моей голове мелькает воспоминание о нашей ночи вместе и о шраме на его спине, который я трогала дрожащими пальцами. Это была я. Я сделала это с ним.

Я с трудом сглатываю, голос застревает в горле.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему ты оставил меня в живых?

Этот вопрос я задавала себе много раз на протяжении многих лет и так и не смогла найти на него ответ.

Павел наклоняет голову, его выражение лица нечитаемо.

— Об этом я расскажу в другой раз. Сейчас нас кое-кто ждет.

С этими словами он кладет ладонь мне на поясницу и подталкивает в комнату. Я пытаюсь упереться пятками, но с ним не поспоришь — он слишком велик и силен.

Я не знаю, что он собирается со мной делать, но если он хотел меня убить, у него был шанс, и он им не воспользовался. Единственное, что имеет значение, — остаться в живых ради Кина.

Мой взгляд блуждает по комнате. Похоже, мы находимся в залитом солнцем кабинете с деревянными панелями на стенах, уставленными книгами. Все остальное отходит на второй план, когда я замечаю мужчину, привязанного к стулу у дальней стены. Это священник, который должен был поженить нас с Саймоном. Лента на его рту заглушает его слова, но его панические звуки все еще слышны.

Я поворачиваюсь к Павлу.

— Ты связал священника? С ума сошел?

Он пожимает плечами.

— Мне нужно было убедиться, что он не сбежит.

Павел берет меня за руку и ведет прямо к бедному человеку. Одним движением руки он срывает скотч со рта священника. Тот хрипло вдыхает воздух, быстро моргая, пот блестит на его лбу.

Он молча просит о помощи, но я могу только смотреть на него. Я так же беспомощна, как и он.

— Обручи нас, и побыстрее, — приказывает Павел.

Священник кивает и, несмотря на унижение от того, что его привязали к стулу, прочищает горло.

— Мы собрались здесь...

— Мы все знаем, зачем мы здесь, — говорит Павел с нетерпеливым жестом. — Пропусти всю эту чепуху и переходи к самому интересному.

Слегка фыркнув, священник заикаясь произносит сокращенную версию клятв. Когда приходит время обмениваться кольцами, Павел оглядывается по комнате, пока его взгляд не останавливается на столе рядом с нами.

Он тянется за чем-то и протягивает мне темно-красную ленту.

С удивительной осторожностью он поднимает мою левую руку и обвязывает лентой мой безымянный палец. Я позволяю ему это сделать, потому что, что еще я могу сделать? Это всего лишь лента, и я избавлюсь от нее при первой же возможности.

— Хоуп Кинг, — говорит священник. — Принимаете ли вы Павла Федорова в качестве своего мужа?

Когда священник смотрит на меня, я смотрю прямо перед собой.

— Нет.

Он смотрит на Павла в явной панике.

— Скажи «да», — шепчет Павел мне на ухо. — Или я использую эту ленту, чтобы привязать тебя прямо здесь и заставить тебя кончить мне на лицо снова и снова на глазах у священника. Кажется довольно кощунственным, не так ли?

Несмотря на то, что его угроза непристойна, у меня по коже бегут мурашки, а по венам разливается жар. Я не сомневаюсь, что он сделает то, что говорит.

Стиснув зубы, я произношу слова, которые он хочет услышать.

— Да.

Павел ухмыляется.

— И я, блядь, тоже. Мы уже женаты?

Священник смотрит на меня с извиняющимся видом и кивает.

— Я объявляю вас мужем и женой. Вы можете поцеловать невесту.

— Ни за что, — выпаливаю я, но Павел не ждет разрешения.

Он хватает меня за талию и притягивает к себе, используя элемент неожиданности в свою пользу. Его пальцы находят мой подбородок и приподнимают его, чтобы легче было прикоснуться к моим губам. Сначала я замираю, плотно сжимая губы, каждая часть моего тела напрягается в сопротивлении.

Но он не останавливается, работая своим ртом над моим со всей уверенностью человека, который точно знает, как раскрыть меня. И, Боже, помоги мне, он это делает.

Его язык находит мой и ласкает его медленно, с разрушительной целью, как будто он точно знает, на какие кнопки нажимать, и нажимает на каждую из них. Он пахнет жаром и солью, и чем-то еще, что я не могу назвать и чему не могу сопротивляться. Мои губы раскрываются шире, мое предательское тело загорается, когда он сосет мою нижнюю губу, протаскивая ее между зубами. Мое тело наклоняется вперед, даже когда мой мозг кричит мне, чтобы я остановилась.

Когда он, наконец, отстраняется, я задыхаюсь... и полна самоненависти.

— И чтобы ты знал, — шиплю я, пытаясь спасти хоть каплю достоинства. — Я никогда не буду считать этот брак настоящим.

И я никогда не перестану планировать свой побег.

Его ухмылка сводит с ума.

— Неважно. Ты уже давно моя. Я просто официально это закрепил.

Мое сердце замирает. Но я знаю, что не стоит верить его красивым словам. Павел уже доказал, что он мастер манипуляции.

— Кто-нибудь придет за тобой... в конце концов, — говорит он священнику, прежде чем его взгляд останавливается на мне. — Собери все, что тебе нужно. Мы уезжаем с этого острова.

Мое сердце сжимается в комок.

— Куда мы едем?

— Домой, — отвечает он, как будто это полезный ответ. Человек, такой богатый и влиятельный, как он, вероятно, имеет несколько домов по всему миру.

Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, он нажимает на коммуникатор в ухе и быстро говорит по-русски, готовясь к нашему отъезду.

Часть меня отчаянно надеялась, что мне не придется раскрывать существование Кина, что я найду способ ускользнуть, прежде чем дело дойдет до этого. Но поскольку побег явно невозможен, мне нужно сказать ему правду, пока он не затолкнул меня в вертолет.

— Нет, — резко говорю я. — Подожди.

Он останавливается, поворачиваясь ко мне с этим нервирующим спокойствием.

— Есть... еще кто-то. — Я делаю дрожащий вдох, собирая всю свою смелость. — Мой сын. Мы не можем уехать без него.

Воздух замирает.

— Сын, — повторяет он, в его глазах мелькает что-то опасное. — У тебя есть ребенок от Саймона?

Я могла бы солгать. Это могло бы сбить его с толку, что Кин — его сын. Но что он сделает с ребенком своего заклятого врага? Особенно с тем, который сбежал? Он наверняка использовал бы его как приманку, чтобы заманить Саймона обратно.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Он не Саймона. Мы никогда...

— Тогда чей?

— Это не имеет значения.

Он сжимает челюсти.

— Сколько ему лет?

Я подумываю солгать, но как я могу? Кин знает его дату рождения, и это легко проверить.

— Четыре, — говорю я, не давая никаких подробностей. Единственное, что меня спасает, — это то, что Кин не похож на Павла. Он похож на меня, за исключением ярко-голубых глаз.

Он молчит, но то, как он на меня смотрит, заставляет меня задуматься, не пытается ли он просчитать все возможные варианты. Я молюсь, чтобы он никогда не догадался.

Мягче, чем я ожидала, он спрашивает:

— Где он?

— Наверху. Прячется с няней. — Надеюсь.

Я готовлюсь к его холодному отказу, к его сожалеющему взгляду, к той безжалостной практичности, на которую, как я знаю, способны такие мужчины, как он. Я готовлюсь к борьбе, потому что, что бы ни случилось, я не оставлю Кина.