Марго что-то говорила Глебу, улыбалась, клала ладони ему на грудь. Денис, не раздумывая, достал телефон и сделал несколько снимков. Потом ещё и ещё. Он видел, как Глеб отстранился, как кивнул на переднее сиденье, как Марго, сияя, обежала машину и села внутрь. Джип заурчал мотором и скрылся за поворотом, оставив после себя только лёгкое облачко пыли.

Денис убрал телефон. Его сердце колотилось где-то в горле, и он не знал, правильно ли делает, но знал одно: Ева должна это увидеть.

--

Через два часа в пекарне появилась Ева.

Она вошла, и колокольчик звякнул, и Денис, который только что отпустил последнего посетителя, поднял голову. Она сняла джинсовку и повесила её на вешалку, оставшись в лёгком сиреневом платье, которое струилось по фигуре, как облако, и от неё пахло полевыми цветами — свежими, сладкими, совсем не похожими на духи, которыми пользовались девушки в городе. Её волосы были собраны в свободный конский хвост, и несколько непослушных прядей выбились, обрамляя лицо. Она улыбнулась Денису, и от этой улыбки, простой, искренней, у него защемило сердце.

— Привет, — сказала она, проходя за прилавок. — Как смена? Много народа?

— Нормально, — ответил Денис, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты вовремя.

Она надела фартук, поправила хвост, и от неё снова повеяло цветами. Денис смотрел на неё и не знал, как начать. Коробочка, оставленная Глебом, стояла на полке за прилавком, и он всё оттягивал момент, когда нужно будет её отдать.

— Денис, ты какой-то странный, — заметила Ева, завязывая ленту на фартуке. — Что-то случилось?

Он выдохнул. Взял коробочку и протянул ей.

— Тут это... — он кашлянул. — Смирнов заходил. Оставил для тебя.

Ева посмотрела на коробочку, и её лицо изменилось. Не то чтобы она обрадовалась — скорее удивилась. Она взяла коробку, повертела в руках, и Денис заметил, как дрогнули уголки её губ.

— Заходил? — переспросила она. — Когда?

— Часа два назад, — Денис старался, чтобы голос звучал безразлично, но получалось плохо. — Сказал, чтобы я передал это тебе.

Ева открыла коробку. Внутри, на белой атласной подушке, лежала маленькая фарфоровая фигурка лошади. Тонкая работа — каждая деталь, каждая прядь гривы, каждое копыто были проработаны с такой любовью, что фигурка казалась живой. Рядом лежала записка, сложенная в маленький конвертик. Ева развернула её и прочитала: «Чтобы у тебя была ещё одна лошадка. Пока только игрушечная, но я работаю над этим. Г.»

Она улыбнулась. Улыбнулась той самой улыбкой, которую Денис видел так редко — той, которая делала её лицо светлым, почти детским. И эта улыбка била по нему сильнее, чем любой удар.

— Ева, — сказал он, и голос его охрип. — Я хотел сказать... Точнее, показать...

Он достал телефон, открыл фотографии, которые сделал два часа назад, и протянул ей.

Ева взяла телефон. Посмотрела на снимок. Её улыбка исчезла — не сразу, не в одну секунду, а медленно, как затухает свеча, когда вынимают фитиль. Её лицо стало спокойным, ровным, почти каменным. И в этом спокойствии было что-то страшное.

— Ева, — тихо сказал Денис, — я думаю, тебе не стоит с ним общаться...

Она подняла на него глаза. В её взгляде было что-то, от чего Денис замолчал на полуслове. Не злость, не обида, а какая-то глубокая, усталая решимость. Только она умела так смотреть.

Он хотел возразить, хотел сказать, что просто заботится о ней, что она заслуживает лучшего, что этот мажор с его деньгами и наглой улыбкой разобьёт ей сердце. Но слова застряли в горле, потому что в её глазах он прочитал то, что не мог переспорить: «Это не твоё дело».

— Хорошей смены, — сказал он вместо этого, снимая фартук. — Я пойду.

— Денис, — окликнула она, когда он уже был у двери.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала она, и в её голосе было столько всего, что он не смог разобрать. — За заботу.

Он кивнул, вышел, и дверь за ним закрылась, оставив Еву одну.

Она стояла за прилавком, держа в руке фарфоровую лошадку, и смотрела на дверь, за которой только что скрылся Денис. Потом перед глазами всплыл снимок. Он принёс ей подарок, пока бывшая девушка ждала его у машины?

Ева чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное, липкое, противное. Она не хотела это чувствовать, но оно было здесь, в груди, под рёбрами, и она никак не могла от него избавиться.

"Возможно, Ася права" — подумала она и голос в её мыслях прозвучал глухо, как в пустом колодце. "Он приехал в конюшню не просто так. Это было его планом изначально: втереться в доверие, чтобы я сделала так, как он хочет. А сам в это время... Проводил время со своей бывшей девушкой".

Она шумно выдохнула. Убрала лошадку в карман фартука и закрыла глаза.

— Не думай об этом, — сказала она себе. — Это просто сделка.

Она открыла глаза, посмотрела на пустой зал, на столики, на которых ещё стояли чашки после крайних посетителей, на витрину с пирожными, которые скоро нужно будет обновить. Всё было таким привычным, таким понятным. И только в груди ныло что-то, чему она не давала имени.

Она не отменит сделку. Она сделает всё, чтобы она закончилась как можно быстрее. Она спасёт конный клуб от Смирнова-старшего, Глеб вернёт свои деньги и продолжит развлекаться так же, как делал это всю свою жизнь. И она ни за что не станет с ним сближаться.

Это просто сделка.

Выгодная сделка.

Ничего больше.

Ева взяла тряпку, подошла к столику у окна и начала вытирать его. Круговые движения, равномерные, успокаивающие. Она смотрела в окно, на улицу, где летнее солнце заливало асфальт золотым светом, и старалась не думать о том, как Глеб смотрел на неё под водой. Как его пальцы сжали её плечи. Как он сказал: «Ты не первая встречная».

— Ненавижу тебя, Глеб Смирнов, — прошептала она, и тряпка в её руке дрогнула. — Я тебя ненавижу.

Она выпрямилась, откинула со лба выбившуюся прядь, и в этом движении было что-то решительное, почти воинственное. Она не будет плакать. Не будет злиться. Не будет думать о нём больше, чем нужно. Она будет делать то, что должна: работать, готовиться к фестивалю, защищать клуб. А Глеб Смирнов пусть делает что хочет. Это его жизнь. И она не имеет к ней никакого отношения.

Колокольчик над дверью звякнул. Ева повернулась и улыбнулась вошедшей женщине — той самой профессиональной улыбкой, которую дарила всем посетителям.

— Добрый день, — сказала она. — Чем могу помочь?

И в этой улыбке, тёплой, искренней, не было ни следа от того, что творилось у неё внутри. Потому что Ева Золотова умела улыбаться, даже когда ей было плохо. Может быть, это было её главное умение. Может быть, её главная слабость.

--

Денис шёл по улице, сжимая в кармане телефон, и не знал, куда девать злость. Он сделал то, что считал правильным. Он показал ей правду. Но почему-то на душе было не легче, а тяжелее.

Он вспоминал её лицо, когда она смотрела на фотографии. Как её улыбка медленно угасала, как становилась спокойной, ровной, почти каменной. И как она сказала «спасибо» — тихо, безлико, как будто он был посторонним.

— Может, зря, — сказал он в пустоту.

Ветер не ответил. Только листья на деревьях зашелестели, будто пожали плечами.

--

Глеб в это время сидел в каком-то кафе на Арбате, напротив Марго, которая что-то щебетала о своей новой машине, о поездке в Милан, о том, как ей надоели эти бесконечные вечеринки. Он кивал, не слушая, и смотрел в окно, за которым медленно плыли облака.

— Глеб, ты меня вообще слушаешь? — капризно спросила Марго, надув губы.

— Ага. Милан, машина, вечеринки, — ответил он, возвращаясь мыслями в реальность. — Ты сказала, что хочешь сказать что-то важное. Говори, я слушаю.

— Глеб, — она положила ладонь на его руку. — Я хотела извиниться. Давай отпустим прошлое? Я люблю тебя. Ты любишь меня. К чему эти обиды?

Глеб усмехнулся и убрал руку.

— Это всё?

Марго хотела сказать ещё что-то, но в этот момент заиграла музыка, и она отвлеклась. Глеб поднялся с места, собираясь уходить. По привычке залез в карман, желая достать бумажник, но вдруг вспомнил, что налички у него не осталось. Последнее он отдал за бензин и лошадку для Евы.