Мария замерла в напряженном ожидании. Она хорошо изучила супруга: если уж он замыкается и уходит в себя, то после этого надо ждать какого-то необычного решения.
— Не ведаю, как ты на это посмотришь, Мария, — наконец заговорил Василько, — но я надумал собрать всех князей в Ростове. Время не ждет. Татары вот-вот овладеют Булгарией, а затем хлынут на Русь.
— В Ростове? — несколько удивилась Мария.
— А что? Ростов — один из древнейших городов. Не так уж и давно был столицей огромной Ростово-Суздальской Руси. Здесь правили и Ярослав Мудрый и Владимир Мономах, и Юрий Долгорукий. Да что тебе сказывать? Ты историю лучше меня ведаешь.
— Достоинства Ростова Великого неоспоримы, Василько. Киев, Чернигов, Новгород, Суздаль и Ростов Великий — старейшие и знатные города. Но ты подумал о великом князе Владимирском?
— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Юрий Всеволодович, давнишний недоброхот ростовцев, может не дать согласия на съезд князей.
— Не сомневаюсь в этом, Василько. Для него съезд в Ростове — звонкая пощечина.
— Постараюсь его разубедить. Завтра собираюсь во Владимир.
Разговор с дядей оказался тяжелым. В Юрии Всеволодовиче взыграло самолюбие. Он, поучавший всех князей, как им править уделами, вдруг должен жить по указке своего племянника, кой возомнил из себя миротворца всей Руси. Выскочка!
— Напрасно кипятишься, Юрий Всеволодович. Охолонь! Не о славе своей тщусь, а о Руси, коя может угодить под копыта татарских коней. Не дашь добро на Ростов — собирай князей во Владимире. Мешкать и дня нельзя.
— Поезжай-ка ты домой, племянничек. В советниках не нуждаюсь. Как-нибудь своим умишком обойдусь.
Василько резко поднялся с приземистого стульца (Юрий Всеволодович, принимая подвластных ему князей, всегда усаживал их на маленький стулец, сам же возвышался на высоком престоле) и вперил в великого князя тяжелый, осуждающий взгляд.
— Давно тебя ведаю, дядя… Но ты всё такой же тщеславный и упрямый, и всегда кичишься. Но всё это не от великого ума.
— Что? — вспыхнул Юрий Всеволодович. — Да как ты смеешь?
— Смею! Как сродник сроднику. Кто ж тебе такое сможет сказать? Я давно уже не юнота.
— Щенок! Я проучу тебя!
На щеках Василька заиграли желваки.
— Жаль мне тебя, Юрий Всеволодович. Умный любит учиться, а дурак — учить. Прощай!
Василько ушел, даже не поклонившись. Великий князь переломил в бешенстве кипарисовый посох через колено. Пока он обдумывал, как поступить с племянником, тот уже был вне крепости. Летел (вкупе с тремя десятками дружинников) на белогривом коне и досадовал. Князь Юрий никого и ничего не хочет слушать. К нему оком, а он боком. Сколько же в нем ехидства, зла и спеси! Он до сих пор ненавидит Ростов, и всегда норовит его унизить. Напыщенный самодур! Даже в предвестие войны с татарами, он не помышляет о единении князей. На что он надеется? На свою пятитысячную дружину? Смешно. Несметному войску Батыя может противостоять лишь общерусская рать.
Холодный, тугокрылый ветер бил князю в разгоряченное лицо, вздымал за плечами алое корзно.
Проскакав версты три, Василько Константинович остановил коня. К нему тотчас подъехал неизменный меченоша Славутка Завьял.
— На привал, княже?
Василько Константинович, ничего не ответив, обратился к дружине:
— Надумал я, други мои, повернуть коней на Суздаль, а затем и на Переяславль. Ныне каждый час дорог. Жду вашего согласия.
Гридни не только уважали, но и любили Василька Константиновича. Он, не в пример другим удельным князьям, всегда советовался с дружиной, и если добрая половина ее, в чем-то сомневалась, то князь откладывал своё решение, памятуя, что ум хорошо, а два лучше. Никогда он не переходил на повелительный окрик, и если уж в чем-то был не согласен, то убеждал дружину и не раз, и не два, и всегда находил понимание. Летописцы назвали отца Василька Константином Мудрым. Его знаменитое «Поладить миром» долго не забудется не только в Ростовском княжестве, но и в других пределах. Во многом напоминал своего отца и Василько Константинович.
Дружинники, хорошо ведавшие о намерениях князя, ответили без раздумий:
— Мы с тобой, князь!
— Спасибо, други.
Поездка была утомительной, но удачной. Суздальский князь не только радушно принял Василька, но и заверил:
— Ростов и Суздаль, почитай, никогда не враждовали. Напротив, как старшие города, всегда чтили друг друга и держались вместе. Так будет и ныне.
Порадовал Василька и новый переяславский князь (Ярослав Всеволодович опять овладел Новгородским столом):
— Опасность велика, Василько Константинович. В случае чего, я готов присоединиться к твоей дружине. Ныне не до усобиц.
Прибыв в Ростов, Василько снарядил гонцов к князьям Углицкому и Ярославскому. Когда Владимир и Всеволод приехали, Василько молвил:
— Вот что, братья. На великого князя надежда худая. Не намерен он съезд собирать. Пойдем другим путем. Я уже заручился поддержкой двух князей, но этого мало. Русь разорвана на десятки уделов. Мыслю, обратиться к ним от пяти княжеств с единым письмом, дабы остановили усобицы и принялись за укрепление городов и усиление дружин, и дабы, в случае вторжения татар, немешкотно сходились в общерусскую рать. Письмо готов подписать и епископ Кирилл. Более того, своего посланника он хочет направить к киевскому митрополиту. И коль князья и церковь прислушаются к нашему призыву, беду можно миновать.
Братья, никогда не враждовавшие между собой, предложение Василька встретили с одобрением.
— Добрая задумка, брате. Ныне сам Бог велит порадеть за святую Русь, — молвил Всеволод.
— Воззвание должно быть вдохновенным и зажигательным, дабы проняло каждого князя, — молвил возмужавший Владимир.
— Такое воззвание надо писать горячим сердцем. Сие не каждому летописцу по плечу… Кому ж поручим, Василько?
— Марии.
— Марии?.. Прости, брате, но то не женское дело. Никогда еще призывы к князьям не писали женщины.
— Мыслю, лучше Марии никто не напишет. Бог наградил ее не только зрелым умом, но и даром к сочинительству. Вскоре вы и сами в этом убедитесь.
Мария трудилась над воззванием несколько дней. Она вносила в него все свои тревоги и боль за Отчизну, страстно призывая князей к единению.
Владимир Углицкий, прочитав пергаментный свиток, был приятно изумлен:
— Ай да княгиня Мария! Какое яркое, пламенное слово!
В тот же день Василько Константинович посадил за свиток всех своих грамотеев-переписчиков. А на другой день помчались по всем уделам шустрые, молодцеватые гонцы.
* * *
За трапезой Василько спросил Владимира (Всеволод уезжал в Ярославль всегда раньше):
— Как-то мы с тобой о кузнецах — оружейниках толковали. Жив твой Малей?
— Жив. Крепкий старик. Ныне я его над всеми кузнецами поставил и от всех налогов и пошлин освободил. Знатное оружье кует. Ни одна басурманская сабля не устоит против его меча.
— Береги, брате, Малея. Пусть поменьше у горна стоит… Что ж касается налогов и пошлин, советую всем ковалям поблажку дать. До зарезу нужно доброе оружье. Я ныне каждую неделю к мастерам наведываюсь. Ошаня мой, хоть и плохо видит, но к его слову прислушиваются самые искусные кузнецы.
Не забыл спросить Василько и о купцах:
— Не скупятся на калиту? Ныне на войско немало денег надо.
— Скупятся, брате. Купцы — люди прижимистые, на мытников моих жалуются. Много-де пошлин с товаров дерут.
— И сколько же?
— С тяжелого воза — по две беличьей мордке, с легкого — по одной.
— Не много ли? Я приказал брать по одной мордке с тяжелого воза и по одной с трех легких. Купцы не ропщут. Надо бы и тебе им слабину дать. Да и мытников своих на торгах проверь. Народ вороватый, за ними — глаз да глаз. Я своих давно проучил..
— Кнутом?
— Бывает, и кнутом дело не поправишь. Приказал выявить самых вороватых мытников, и поставил их в торговый день на лобное место.
— На бесчестье?
— На великое бесчестье, Владимир. С утра до вечера стояли с голым задом. А подле лобного — веники жгучей крапивы. Кто хотел — тот и хлестал.
