Сидорка на угощение не поскупился. Сам пил в меру, а вот Тимоня на дармовщинку опрокидывал чарочку за чарочкой.
— Надоело, поди, с тиуном по селам и деревенькам шастать?
— Это как посмотреть, Сидорка. В доме у тиуна живем впроголодь, а у старост пузо набиваем. Попробуй, не накорми.
— И в дальние деревеньки заглядываете?
— Бывает… Как-то в Малиновку пришлось топать. Дьявол бы ее забрал!
— Чего так?
— Да коровенку одному мужику вели. Умаялись. Наш тиун был готов мужика на куски разорвать. Злющий! Кажись, боле ногой туда не ступит, а он в сенокос опять туда снарядился.
— В сенокос? — сделал удивленные глаза Сидорка. — Да чего там тиуну в эку пору делать? Самая голодуха, не хлебный Покров. Чудно.
— Вот и нам чудно. В Петроов день все люди в храмы пошли, а он в Малиновку подался. Один! Николи того не было, чтоб Ушак без холопов ездил.
У Сидорки отпали все сомнения. Его брата загубил тиун. На другой же день он отправился к Устинье в Малиновку.
* * *
Княжеский детинец денно и нощно оберегали гридни из молодшей дружины. Простолюдину достучаться со своей надобностью до дворецкого — дело безнадежное. Допрежь ступай к своим земским властям — сотскому и посаднику, а уж те, коль посчитают нужным, доложат дворецкому, и только он окончательно решал: докладывать или не докладывать удельному государю ту или иную челобитную.
— Эдак мы, Устинья, ничего не добьемся, — вздыхал Сидорка. — Земские людишки тотчас донесут весть до Ушака, тот сунет мзду — и всё заглохнет. Шире рыла не плюнешь.
— Да как же правду сыскать, родимый?
— Тяжко, Устинья. Правда, что у мизгия[162] в тенетах: шмель пробьется, а муха увязнет. Но наше дело собинное. Будем кумекать. И мы не на руку лапоть обуваем.
Всяко прикидывал Сидорка и, наконец, его осенило: боярин Корзун! Он напрямик к князю вхож. Неждан Иваныч в народе чтим, чернью не гнушается. Ишь, как за Лазутку перед всем миром заступился. Правда, Лазутке он жизнью обязан, но и тут случай не простой.
— Пойдем, Устинья, к боярину. Авось, и примет.
Но привратник к хоромам не пропустил: не велики птахи, чтобы боярина домогаться.
— Дело-то у нас, милок, важное.
— У всех важное. Не пущу!
Пришлось Сидорке соврать, что пришел он от ямщика Лазутки Скитника.
— От Лазутки? Так бы сразу и толковали, — подобрел привратник. — Ждите. Боярскому приказчику доложу.
И часу не прошло, как Сидорка и Устинья очутились в покоях Корзуна. Выслушав печальный рассказ, Неждан Иваныч посуровел лицом.
— Наслышан я об этом тиуне, но чтоб такое… Сегодня же князю поведаю.
Ушак хитрил, изворачивался и клялся всеми святыми, что в Петров день он не был в Малиновке.
— А как же холоп твой и жена Кирьяна?
— Навет, князь! Да и разве могут оные людишки быть послухами? Не о них ли в «Уставе» Ярослава сказано?
— За «Устав» ухватился?
— Так, ить, по нему, милостивый князь, вся Русь живет. Ни смерд, ни холоп послухами быть не могут. Какая подлым людишкам вера?
— Эти подлые людишки тебя, мерзавца, кормят и обувают, — жестко произнес Василько Константинович.
Ушак тотчас спохватился и заюлил:
— Воистину, милостивый князь, воистину! Ты уж прости, коль не так слово молвил.
— Прощать тебя или не прощать — суд покажет.
Ушак упал Васильку Константиновичу в ноги.
— Не доводи до суда, милостивый князь! Верой и правдой тебе служил и дале, как преданный пес, буду тебе служить. Не слушай облыжников!
Василько Константинович брезгливо отпихнул от себя тиуна.
— Не елозь. Быть суду!
Княжеский суд проводился по строго заведенному порядку. Накануне бирючи-глашатаи садились на коней и разъезжались по всему городу. Ударяя палкой в медную тарелку, повешенную на грудь, громко оповещали:
— Собирайтесь завтра, православные, на княжой суд!
Ростовцы уже ведали: суд всегда вершили на соборной площади, перед главной святыней Ростова Великого — храмом Успения Божьей Матери. Здесь же ставили два помоста. Один — широкий и нарядный, покрытый персидскими коврами — для князя и ближних бояр, другой — чуть поменьше и без ковров — для обвиняемых. Князь восседал на высоком кресле, бояре — становились по левую и правую руку.
Народу собралось — яблоку негде упасть. Василько Константинович повел цепкими глазами по многолюдью и невольно подумал: «Вот он — гордый Ростов Великий, кой не терпит и малейших посягательств. Сколь раз пытались взять его силой, и каждый раз получали достойный отпор. Еще ни разу не покорились ростовцы властолюбивому чужаку, и на престол восходил лишь тот, кто заручался поддержкой народа. Князь же без народа, что ножны без меча. И не приведи Господи от сего народа стеной отгородиться».
На малый помост ввели тиуна, и по многолюдью, как по волнам, покатился возбужденный гул:
— Да то сам Ушак! Вот те на!
— Давно пора его перед миром поставить!
— А за что судят-то?
Еще больше удивились ростовцы, когда увидели на помосте незнакомую худенькую женщину в лапотках, черном убрусе и в холщовом сарафане.
Устинья, увидев перед собой гомонящее людское море, растерялась, и вся съежилась, словно подшибленный воробушек. Ее жалкое, испуганное лицо повергло Сидорку в ужас. Всё! Устинья и рта не раскроет. Но то ж беда. Пройдоха Ушак и мертвый из петли вывернется.
А бирюч тем временем огласил суть дела:
— Женка Кирьяшки Ревяки сказывает, что княжой тиун убил на покосе ее мужа, а Ушак речет, что на покосе в тот день не был.
— Не был! — закричал тиун. — Женка меня и в глаза не зрела! Пригрезилось! Да и не пристало жене смерда быть видоком. Ростов всегда «Устава» Ярослава держался!
Народ пришел в замешательство: разберись тут!
— Говори, женка! — повелел старший боярин Воислав Добрынич.
Но оробевшая Устинья лишь заплакала в три ручья.
Тогда на малый помост, нарушая издревле заведенный порядок, взбежал Сидорка Ревяка.
— Прости, народ православный, что старину рушу. Но дозволь мне, брату убиенного, слово молвить.
Ямщика и плотника Сидорку каждый ростовец хорошо ведал: мужик честный и справедливый, на вече к его слову даже княжьи и градские мужи прислушиваются.
— Дозволяем! — дружно отозвалась толпа.
Василько Константинович глянул на ямщика, и его обожгла ревнивая мысль: «Вот он — представитель черного люда. Даже дозволения князя не спросил. Народ для него выше удельного государя. Дерзки и вольнолюбивы ростовцы!»
— Ушак невинной овечкой прикидывается. Но все мы ведаем этого мизгиря и облыжника. Ведаем! — звучно и отрывисто начал свою обличительную речь Сидорка, и рассказал всё то, что удалось ему выяснить в последние дни.
Отовсюду понеслись возмущенные голоса:
— Из-за коровенки отомстил!
— Тимоня брехать не будет!
— Не молчи, Устинья!
Последний возглас подхватило всё многолюдье:
— Не молчи! Сказывай!
И худенькая, пришибленная Устинья ожила. Подняла голову, распрямилась.
— И скажу, люди добрые! Муж мой, Кирьян, не раз говаривал: от тиуна всякой гадости можно ожидать. Никогда он не забудет, что милостивый князь коровушку нам пожаловал. Никогда! — голос Устиньи значительно окреп. — Вся деревня над тиуном потешалась, когда узнала, что тот из самого Ростова коровушку пешем гнал. Вот тиун и затаил зло.
Устинья повернулась к Ушаку и, показывая на него рукой, гневно сверкая глазами, высказала:
— Это тебя я зрела на покосе, тиун! Это ты моего кормильца загубил, тать!
И так пошла на Ушака, что тот попятился от разгневанной женки к перильцам, а народ довольно закричал:
— Молодец, Устинья!
— Так его, убивца!..
Долго кричали ростовцы, а когда, наконец, шум поулегся, побледневший Ушак обратился к князю:
— Князь Василько Константиныч! Ты всегда чтил «Правду» Ярослава, и на сей раз не позволишь рушить старину. В кой раз говорю: не могут смерд и холоп быть на суде послухами. Я же Богом клянусь, что не поднимал руки на Кирьяшку. Богом!
