— Ну и Гришка, еситное горе. Вот жадность-то замаяла.
— Чего ему понадобилось? — ворчливым голосом спросил Лазутка.
— Отца родного отлаял. Зачем-де рыбный заливчик купцу Богданову указал.
— А ему-то кой прок?
— Большой. Ныне он, а не я, княжой кормчий, ему и рыбные ловы показывать. А того, дурень, не понимает, что рыбьи повадки ему не гораздо и ведомы. Тоже мне знаток выискался.
— Токмо за это и отлаял?
— Если бы, — махнул рукой старик. — Жадность, баю, замаяла. Всё мало ему, скряге. Тебе, грит, добрый куш купец отвалил. Эти деньги могли бы мне достаться. И до того разохался, еситное горе, что отдал ему весь куш. Пусть подавится.
— Жадён твой сынок, — с усмешкой произнес Лазутка.
— Воистину: жадный глаз токмо сырой землей насытится… И в кого мой Гришка пошел? Аглая моя никогда на деньгу не зарилась, а я и вовсе за калитой не гонялся. А мог бы мошну набить. И князь Константин Всеволодович, и сын его Василько не раз меня серебряной гривной награждали, а я, голова еловая, всю Подозерку соберу — и в питейную избу, награду- обмывать. Бывало, по два-три дня гуляли. Так всю гривну и прокучу.
— Так я весь в тебя, отец, — рассмеялся Лазутка.
— Да уж ведаю. Когда тебя боярин Неждан Корзун шубой и деньгой наделил, то весь город гулял. Ты-то, слава Богу, не сквалыга.
Томилка подсел к Скитнику и участливо молвил:
— Ты уж извини, паря. У меня ноне всё народ. То соседи заглянут, то сынок. Оголодал, небось. Сейчас тебе Аглая поесть принесет.
— Да ты не переживай, отец. У меня кусок в глотку не лезет.
Настроение Лазутки было по-прежнему паршивое. Поход Томилки к купцу Богданову кое-что и прояснил, но этого было мало. Известно немногое: Олеся с Никиткой живут взаперти, из дома их ни на шаг не отпускают, даже в сад не позволяют выйти. О том, чтобы отправить грешную дочь в монастырь, таких разговоров не слышно. (Хоть в этом-то для Лазутки небольшое успокоение). Вот, пожалуй, и всё. Томилке так и не удалось увидеться с Олесей и шепнуть ей, что Лазутка сбежал, ныне находится в Ростове, и намерен выкрасть ее из дома. Конечно, выкрасть Олесю не так-то и просто, но ей было бы гораздо легче, если бы она узнала, что Лазутка находится где-то рядом. Она-то, бедная, думает, что ее муж до сих пор сидит у князя Владимира в темнице, и бесконечно страдает. Купец же, назло дочери, ни за что ей не поведает, что Лазутка сбежал. Но что же делать?
— Терпи, паря. И скоморох ину пору плачет. Я хоть и не вещун, но чует мое сердце, что всё когда-то уладится. Терпи.
— Но сколь же можно, батя? Всякому терпенью приходит конец. Хватит! Сегодня же вызволю Олесю!
— Эк закипел, еситное горе. Да как, неразумный?
— Подъеду на возке к тыну, перемахну через него — и к Олесе в избу.
— А возок где сыщешь?
— Да мне ни один извозчик не откажет.
— Верю… А людишки купца?
— Не велика помеха. Их всего-то двое. Раскидаю.
— А Василь Богданов?
— Так я — в торговый день. Он и по будням-то редкий день в избе сидит.
— Ну, а княжьи гридни?
— Не успеют опомниться.
— А крепостные ворота как минуешь?
— В торговые дни ворота всегда настежь. Вырвусь, отец! Вырвусь!
— Уж больно ты прыткий, еситное горе, — кудахтающим смехом зашелся дед.
— Будешь прытким.
— Ну, это ты зря, паря. Прытью людей не удивишь. Разорвись надвое — скажут: а что не начетверо. Ничего-то у тебя не выгорит.
— Да почему?
— Да потому. Так токмо в сказке бывает. Не разумом глаголишь, а сердцем. Всё на богатырскую силушку свою надеешься?
— Надеюсь, отец. Сила солому ломит.
— Не всегда, ямщик. Силою не всё возьмешь. Вся задумка твоя — под обух идти. Где-то непременно промашку дашь. Тогда и себя загубишь и Олесю на всю жизнь кручиной повяжешь. А бывает и того хуже: с горя-то и руки на себя может наложить. Так что, не горячись, паря.
— Да не могу я, отец, не могу! Зло меня берет на неправедную жизнь.
— Вот опять за своё: осердясь на вшей, да шубу в печь. Отчаянный же ты, еситное горе. Такие дела кулаком не решают. Тут головой надо как следует пораскинуть, а ты знай своё гнешь. Остынь, еситное горе!
— Прости, отец, — омягчил голос Лазутка. — Накипело. Я и сам ведаю, что несу околесицу, но душа-то к семье рвется, и ничего поделать не могу. Ну хоть режь меня!
Томилка положил свою руку на колено Лазутки и всё так же участливо молвил:
— Вот и я так же когда-то метался. Готов был отца моей Аглаи на куски разорвать, едва грех на душу не взял. А, вишь, как обошлось. И у тебя всё уладится.
— Твоими бы устами, отец, — понуро вздохнул Скитник.
— Вот ты баял, что через тын перемахнешь. Едва ли, паря. Вчера прошелся мимо усадьбы купца Богданова. Плотники у тына толпятся. Спросил будто бы ненароком: «Аль к купцу подрядились, ребятушки?» Отвечают: «Василь Демьяныч норовит новый тын поставить. Повыше да покрепче. С неделю топориками протюкаем». Чуешь? В опасе живет купец.
— Новый тын, говоришь?.. А кто у плотников в большаках ходит?
Томилка запустил пятерню в дремучую бороду, призадумался.
— Дай Бог памяти. Не та уж стала голова-то. Раньше, почитай, каждого ростовца в лицо ведал… Да этот, как его…Он зимой-то на извозе, а летом за топор берется…. Сидорка, кажись. Борода рыжая.
— Уж не Сидорка ли Ревяка?
— Угадал, паря. Вот память-то молодая.
Лазутка порывисто и возбужденно стиснул старика за плечи.
— Порадовал ты меня, отец! Вот теперь-то можно и головой покумекать.
— Аль знакомец твой?
— Знакомец, отец. Еще какой знакомец!
* * *
Сидорка Ревяка, ядреный, рыжебородый мужик, довольно толковал плотникам:
— Купец не токмо тын, но и новый амбар попросил срубить. Без работенки пока не останемся.
— Всё богатеет Василь Демьяныч. Никак, двух амбаров ему уже мало, — молвил один из древоделов.
А было их, кроме Сидорки, трое. Каждый — добрый умелец, затейливые хоромы у бояр ставил. Но хоромы господа возводят не каждый день, случались с новым подрядом и заторы.
Зато плотничий топор бойко стучал после пожаров. Ростов выгорал дотла несколько раз, после чего и наступала горячая пора древоделов. Пожары лишали крова тысячи людей, помощь требовалась немешкотная, и плотник был самым нужным человеком.
На Чудском конце города (поближе к лесу) шло массовое изготовление и продажа готовых сборных изб, кои быстро собирались и разбирались. На перевозку и установку дома уходило один-два дня. Торговля такими домами шла весьма живо, спрос на них был огромный. Но лютые пожары были не такими уж и частыми, посему древоделы были рады каждому подвернувшемуся подряду.
Обычная плотничья артель (а их было в Ростове несколько) состояла из четырех-пяти мастеров. Большего числа на избу или амбар не требовалось. Но если какой-нибудь боярин возводил роскошные хоромы, то он набирал сразу несколько артелей. Их большаки — коноводы[124] перед зачином собирались на совет: обговаривали «дневки», «кормовые», плату за постройку, а затем шли на «ряд» к боярину. Торговались! Иногда переговоры длились несколько дней. И только после того, как ударят «по рукам», начиналась спорая работа.
Усадьба у купца Богданова довольно обширная, с частоколом, пожалуй, и за две недели не управиться. Сколь крепкого дерева надо извести, сколь бревен изладить: нарубить по высоте, обтесать, заострить вершины, густо просмолить комли, углубить в землю.
Сидорка Ревяка удовлетворенно хмыкал в густую бороду. Подрядились, слава Богу, удачно. Василь Богданыч ни деньгой, ни «кормовыми» не обидел. Плотники довольны.
Дня через два, когда древоделы сели на бревно передохнуть, Сидорка озабоченно молвил:
— Свояк у меня объявился. Жил в дальней деревеньке, да беда приключилась. Ливень прошел с градом, всю ниву побило. Без хлебушка остался, а у него пятеро ртов.
— Худо дело, — посочувствовал плотник Луконя.
