– Я поручил это дело моему полусотнику Жердяю, всё будет, как надо – успокаивающе пророкотал Чекан.
– А мовница-то какая просторная, у нас в Искоростени таких нет! – завистливо протянул разомлевший от душистого и крепкого пара древлянский боярин Велиряд, которого купец Шеляг от души отхлестал по спине и ягодицам.
– Теперь карашо, теперь пудем тут часто бить, злой кнез нас больше не вигонять! – довольно молвил пастор Рудольф после доброй чары мёда.
Его кряжистый помощник ел и пил молча.
– Ничего, Мал вдовицу Ольгу в жёны возьмёт, не только сия мовница наша будет! – весело расхохотался Чекан. Он ещё хотел что-то сказать, но в это время резко приоткрылась дверь, и в предбаннике показалась голова теремного охоронца.
– Воевода, – прокричал воин, – там твои варяги свару устроили с киевскими ратниками, как бы рубиться не начали! – голос охоронца звучал испуганно.
– Вот тати степные, я сейчас им устрою свару! – ругаясь, вскочил с лавы Свенельд. И тут же сердито прикрикнул на двух гридней, что прислуживали гостям. – А вы чего расселись, видите, морсу и квасу нет более, а ну, побежали немедля за питьём, лодыри! – Свенельд, наскоро натянув порты на мокрое тело и схватив рубаху, выскочил наружу.
– Я ж и реку, нету в Киеве порядка, а воевода сей… – презрительно хмыкнул Чекан, – попробовали бы мои вильцы без моего ведома шаг сделать, да я бы…
В это время Свенельд отдавал короткие повеления своим охоронцам, что в полном вооружении стояли у входа в мовницу.
– Двери запереть, солому и сухие ветки под стены, волоковые окна под прицелом луков, клинки наизготовку, огня поболее, живо!
Прошло совсем немного времени, как добротная княжеская мовница оказалась охвачена со всех сторон яркими Огнебожьими языками. Охоронцы воеводы метались вокруг с большими корчагами и бадейками, наполненными водой и старательно поливали бревенчатые дорожки и соседние деревянные строения, дабы на них не перекинулся огонь от горящей мовницы. Вопли сжигаемых заживо были душераздирающими, но короткими, и скоро стихли, осталось только неуёмное гудение жаркого пламени. Теремные, и все, кто в сей час оказался поблизости, бегали, суетились, а подступиться не могли, – мовница уже полыхала единым огромным факелом и воины никого не подпускали к ней.
– Так что, все сгорели? – спросила с упором на слово «все» княгиня, наблюдая с наружного яруса своего терема, как баграми растаскивают остатки ещё тлеющих брёвен на том месте, где недавно стояла мовница.
– Все, – как всегда кратко ответствовал воевода. – Да дело на том не закончено. В Искоростени ещё остаются люди, которым многое ведомо, хотя самые знающие уже ничего и никому не скажут.
– А пастор Бремер, он…
– Так случайно вышло, мать-княгиня, что пастор с помощником тоже там оказался, тут я не доглядел, моя вина, – склонил голову Свенельд.
– Но ведь пастор… он же мой духовник, Свен, как ты мог? – вскинулась Ольга, но встретившись с холодными очами воеводы, сникла.
– Ольга, он был… в общем, никого из тех, кто знает, как погиб князь, не должно остаться в живых. А духовник у тебя будет, обещаю, ещё лучше прежнего…
Воевода не сказал княгине, что уже летят гонцы в Искоростень с приглашением от воеводы киевского Свенельда, пастора Рудольфа и воеводы Чекана прибыть всем заговорщикам и тем, кто участвовал в нападении на князя Игоря, в Киев по важному вопросу, который решать следует сообща.
Жердяй проводил очами Чекана и его шестерых охоронцев, сплюнул зло и с досадой, и дал знак своей полусотне. Воины нехотя последовали за ним, озираясь на открытые ворота, за которыми заманчиво серела сухая просторная конюшня, где можно было обсохнуть и отогреться. Меж тем следы прошедших по дороге возов и конских копыт всё более заливал и размывал дождь. После брода через лесную речушку дорога и вовсе пошла по низине, поросшей осокой. Лошади недовольно фыркали и с трудом ступали по илистой жиже. Заунывный дождь и не думал униматься, он всё лил и лил. Лихой рыси, чтобы быстрее нагнать злосчастный обоз, не получалось. Конечно, верхом шибче, чем на возу, но и времени прошло изрядно.
– Месим грязь неизвестно зачем, из-за какой-то бабы, мокнем, как собаки бродячие, а кто-то в Киеве, может уже добро да казну княжескую делит, тьфу! – ругался про себя и сплёвывал в грязь долговязый полусотник. – Куда сия дорога ведёт? – спросил, зябко передёргивая промокшими плечами Жердяй у бородатого невысокого, но коренастого проводника из местных.
– После того вон леска она на две разделяется, одна, что ошую, пойдёт на Искоростень, а та, что одесную, на Овруч и Туров. – ответил проводник. Когда, наконец, обогнули «лесок», который на самом деле оказался не таким уж малым, ехавший рядом с полусотником проводник устало молвил только одно слово: – Приехали!
И в самом деле, дорога, что лежала пред ними, была изъезжена, не в пример лесной. Глубокие колеи, залитые водой от многих колёс и немалого числа коней не могли сказать, куда свернул злосчастный обоз. Полусотник задумался. Продрогшие порядком воины глядели на него, ожидая решения. До Искоростеня и их тёплого стана было рукой подать, ещё засветло могли успеть, а вот до того же Овруча, а тем более Турова… от одной мысли о блужданиях по лесам под дождём стало ещё холоднее, казалось, сама душа дрожала от пронзительной сырости.
– Ошую, коли засветло не настигнем обоз, то поутру отправимся в сторону Овруча, – веско молвил Жердяй, и довольные таким решением воины немного оживились. Почти перед Искоростенем нагнали обоз из четырёх возов.
– А как мы узнаем, тот ли это обоз, полусотник, как бы других не посечь, беда может быть, – спросил пожилой десятник.
– Баба там должна быть молодая с девочкой, – молвил Жердяй. – Стой! – Обогнав обоз и тремя всадниками преградив путь возам, строго молвил полусотник. – Кто такие, откуда и что везёте? – Остальные воины тут же обтекли возы с боков, внимательно вглядываясь в лица возниц и нескольких верховых охоронцев.
Седовласый старик во главе обоза отвечал спокойно, отёрши от дождевых капель лик.
– Из Овруча, товар купца Шеляга везём, слыхали про такого?
– Слыхали, а что за товар, и есть ли среди вас баба? – спросил полусотник. Седовласый вдруг расхохотался вместо ответа, а потом проговорил сквозь смех:
– Если из семерых охоронцев и четырёх ездовых найдёшь бабу, то так уж и быть, забирай весь товар. Ну, уморил, совсем видать от дождя размок твой разум и в каждом встречном баба мерещится! Ха-ха-ха!
Жердяй и сам понимал, что речёт ерунду, но как ему отыскать нужный обоз? Возвернётся из Киева Чекан, не спустит ведь. Полусотник в который уже раз только зло сплюнул.
– В Искоростень! – непослушными от холода устами проговорил Жердяй ко всеобщему облегчению. Даже измученные кони, кажется, поняли его речь, потому что возвращались в град гораздо бодрее.
Обсушившись и поспав, воины с рассветом снова отправились на поиски и, хотя к обеду дождь почти закончился, опять промокли и продрогли. Поздно ночью вернулись и попадали на солому в большой кошаре для скота, где варяги обустроили свой стан.
Жердяй, устроившись поближе к очагу, спал на этот раз долго, остаток ночи и почти полдня. Может, проспал бы и дольше, да разбудило крепкое желание сбегать до ветру, а когда учуял запах жареного мяса, то понял, как голоден, и остаток сна растаял, что иней под солнцем. Но насытиться толком не успел. Пришёл какой-то незнакомый воин, не из вильцев, и отозвал его в сторону.
– Я из Киева-града с посланием к князю Малу прибыл. Твой Чекан велел передать, что ты со своей полусотней сейчас ему нужен в Киеве, так что особо не прохлаждайся, а двигай туда, – повелительно молвил незнакомец. Что-то недоброе шевельнулось в душе полусотника и от этих слов, и от начальственной речи незнакомца.
– А отчего Чекан из наших никого не послал, я тебя не знаю, – недовольно буркнул он.
– Вашим заботы хватает, оттого и зовёт твой воевода остальных, там сейчас такая каша заварилась… ого-го! Да, он ещё про какую-то молодицу велел спросить, нашёл ли ты её?
