Подъехал воевода, не понимая, отчего вдруг остановились уже в гоне от Киева, и зачем князь разворачивает обратно около двух десятков своих дружинников.
– Вот что, Свен, – молвил Игорь, глядя куда-то поверх головы воеводы, – вспомнил я, что в дальних весях дани мы не добрали, оттого возвернёмся и доберём, а ты с обозом в Киев иди, денька через три – четыре, ну от силы седмицу, и мы подоспеем.
Воевода своими пронзительными жёлто-зелёными «рысьими» очами глянул на князя, перевёл взгляд на Борича и, ничего не сказав, махнул остальным, чтобы продолжали путь.
Добротный терем стоял на почти округлой поляне у лесного вытянутого, будто огромный огурец, озера. До ближайшего селения отсюда почти полдня пути верхом. Дремучий лес, прочная частокольная ограда из заострённых брёвен и добрая охрана надёжно берегли покой обитателей деревянного терема с резными наличниками.
Борич застучал в крепкие ворота рукоятью плети и хриплым, но громким воинским голосом закричал:
– Селезень, где ты там, отворяй, аль, как медведь, на зиму в спячку залёг? – Подождав ещё немного, повторил стук уже рукоятью меча. За воротами засуетились, забегали, взвизгнул засов, кто-то кого-то звал, над воротами мелькнула чья-то голова и тут же исчезла, и вот створы, наконец, открылись. Крепкие мужи здоровались с князем и его воинами, которые почти все знали друг друга. С крыльца терема птицей слетела жена в лёгкой домашней одежде, даже ничего не накинув на плечи, и ладный стан её на несколько мгновений очертил встречный поток холодного предвечернего ветерка. Князь, будто вдруг помолодев лет на тридцать, одним махом слетел с коня и заключил жену в объятия. Стременные князя, воины и местные охоронцы озаботились лошадьми, отведя их в обширную конюшню, расседлав и покрыв попонами, чтобы кони после долгого перехода не остыли сразу, а князь с молодой женой, которую, целуя, называл ласково Любавушкой, направился в терем, кликнув с собой Борича и двух десятников, уже давших воинам указания.
После обильной трапезы, за которой прислуживала сама молодая хозяйка лесного терема, вся лучащаяся от радости, князь удалился с ней в горницу.
– Когда же ты нас с Ладоницей в Киев заберёшь, а? – игриво вопрошала молодица, ероша своей дланью седую прядь на бритой голове князя.
– Какой Киев, Любавушка, там ты с тоски изведёшься, от злых языков теремных не укроешься. А здесь у тебя и воля, и тишина, ни торжищ, ни купцов, ни посланников разных, ни напастей всяческих. А там то кочевники лезут, то хазар укоротить надобно, то хитроумная Визанщина чего супротив умыслит, всё время ухо востро держать надобно.
– Да ладно, пошутила я, не хватало ещё в Киеве тебя с Ольгой делить. Только за сыном жуть, как соскучилась. – В очах молодой жены скользнула тоска. – Как там мой Святославушка, не могу простить себе, что поддалась твоим уговорам и отдала сына в чужие руки… Неужто верит народ, что Ольга в таких летах родила?
Игорь хитро усмехнулся:
– Ну, тут Ольгины единоверцы-христиане постарались, объявили сие божьим чудом, многие поверили тем речам, а мне оно и на руку. Сказано им – законный наследник, кто князю перечить станет? И не в чужие руки ты сына отдала, а мне, отцу родному.
– Отчего ж ты его с глаз долой отослал, едва ему два лета всего исполнилось? Мыслимое ли дело, малое дитя, одно, да на край земли спровадить, в снега да морозы полуночные!
– Он не дитя, а князь, оттого в Нов-граде на вотчине дедовской княжит, как и положено наследнику славного Рарога. Как воин будущий, он должен мужем воспитан быть. Меня дядька Ольг растил, а со Святославом всё время Асмунд, добрый надёжный воин. Так что растёт наш сынок, а окрепнет, так всю Русь в его руки отдам. За сына я тебе, Любавушка, благодарен безмерно! – довольным голосом рёк князь, лаская мягкие распущенные власы жены и её крепкое, по-молодому упругое горячее тело. – Утехи от меня теперь мало для тебя, стар я, да и бываю редко, а вот оксамиты да прикрасы у тебя самые лучшие всегда будут, это я тебе обещаю. Сейчас кое-что привёз, потом ещё из византийских даров отправлю…
– Да перед кем же мне в тех прикрасах и греческих оксамитах красоваться, медведи да волки вокруг, лес глухой, хоть бы в град какой, Искоростень тот же, на худой конец переехать, да и за сына всё одно переживаю, совсем мал ведь ещё, – расстроенно всплеснула руками молодица.
– За сына нашего не волнуйся, добрым воином будет, зато доченьку сама воспитаешь, рукоделью и всем женским хитростям обучишь, так пращуры наши растили, так и нам надлежит! – назидательно молвил Игорь. А про себя опять вспомнил недавний разговор с Велесдаром и твёрдое решение с сыном по древним обычаям поступить, иначе будет игрушка в руках не познавшей материнства Ольги, вырастет невесть кем. Может, забота о сыне и есть моя новая главная цель? – подумал князь. А вслух молвил: – Про город я подумаю, Любавушка, вот только доберусь до этих треклятых папских черноризцев да пасторов, что в Искоростени гнездо свили и с каждым разом всё вольготнее себя вести начинают. Вокруг Ольги вьются, что пчёлы у цветка с нектаром. Ничего, вернусь в Киев, наведу порядок, больно мягок я с ними доселе был, уж шибко верх брать стали, – задумчиво, будто сам себе, рёк Игорь.
Ольга уже несколько раз заговаривала о том, что папские христиане просят землю для новой церкви выделить, на что он, Игорь отвечал, что у христиан есть в Киеве Соборная Ильинская церковь, вот пусть там справляют свои требы. На самом деле князю совсем не нравилось, что папские служители всё более дружно живут с княжеско-боярско-купеческой верхушкой Искоростеня. Если раньше они стремились отложиться от Киева и не платить дань, то теперь стали всё чаще влезать в киевские дела, да ещё и тащить сюда своих пасторов. В Ильинской церкви поначалу правил христианские требы пастор из Моравии именем Витольд, жил и молился своему богу тихо, не встревая в дела князя, не злоумышлял против волхвов русских или местных порядков. Потому Игорь никак к той Ильинской церкви не относился, ну была она, и ходили туда воевода Олег и те из варягов, что были крещены ещё в своих землях, так и что, каждый на Руси издревле право имел своему богу славу воздавать, и в том ничего предосудительного не было. Туда же и Ольга захаживала частенько, чтобы вымолить себе дитятко, да то ли бог их не имел силы на земле Руси, то ли Ольга не так просила его, но деток так и не было. Коли б не Любава, так и остался бы он, князь Руси Великой, без желанного наследника.
Князь вспомнил последний разговор с Ольгой. Он тогда в третий раз за седмицу застал выходящим из терема христианского пастора. Князь проводил его недобрым взглядом.
– Гляжу, зачастил к нам сей черноризец, – недовольно молвил он Ольге за обеденной трапезой.
– Это не черноризец, то бишь, не простой монах, а святой отец, пастор Бремер, он посланец самого Папы! – ответствовала княгиня с плохо затаённой обидой. – Лепше сходил бы на его проповедь, послушал богослужение, глядишь, душой бы и помягчел…
– Мне он не святой, и не отец тем более, я его вдвое старше! – сердито ответил жене Игорь. – А ты, я гляжу, уже «помягчела» от его молитв, добротой от тебя так и веет!
– Да ты же не был на богослужении ни разу, не слышал, какие слова вещает отец Бремер, как речёт о доброте и любви божеской…
– Ты ходишь на его проповеди, и ходи себе, а я веру предков моих и души их светлые, что на меня из Ирия синего глядят, на красные слова чужеземных лис менять не сбираюсь! – Прервав излияния жены, решительно заключил князь, вставая из-за трапезного стола и с шумом отодвигая тяжёлое резное кресло.
– Погоди, Игорь, это гордыня в тебе говорит, а ты попробуй, усмири её, покайся перед богом, иначе загубишь душу свою, навеки ведь загубишь! – тоже быстро вставая из-за стола и хватая мужа за рукав, мгновенно сменив раздражение и гнев на мольбу, проговорила Ольга. – Грех это великий, не чтить бога Всевышнего! К тому же на равных станешь с другими князьями и королями, как их собрат по вере.
