– У бабок-повитух свои приметы, – вид чрева, самочувствие и предпочтения матери в еде во время «тяжести» и прочее, что только им ведомо.
– Ты хоть понимаешь, Густав, что в случае ошибки княгиня не только отвернётся от Христовой веры, которая уже колеблется в её очах, как пламя зыбкой свечи, но и князь, в лучшем случае, вышвырнет нас вон из Киева.
– А в худшем? – глухо спросил помощник.
– А в худшем нас просто убьют, брат Густав, – холодно ответствовал Бремер.
Начальник княжеской охороны Борич, стоя на Перуновой горе, неотрывно глядел в пламя неугасимого кострища. Уже по-осеннему холодный ветер шевелил крепко тронутые сединой волосы, намеревался проникнуть под одежду, но Борич того не замечал. Живые языки Огнебога сплетались в чувствах и воспоминаниях с жарким пламенем горящих лодий Киевской дружины под Царьградом. Этот смертельный, жадно пожирающий просмоленное дерево и живую человеческую плоть огонь продолжал настигать тех, кто, спасаясь от него, прыгали в воду. А потом в ответ горели дома, дворцы и церкви византийской Вифинии, Пафлагонии, Никомидии и прочих земель ромейских, стенали женщины и дети, падали замертво молодые и старые мужи, осмелившиеся стать на пути горящих праведной местью воинов князя Игоря…
Сухая морщинистая длань легла на плечо воина, но тот даже не шелохнулся, только чуть погодя, словно отвечая на молчаливый вопрос, глубоко вздохнул:
– Тяжко, отче Велесдар, сколько добрых воев сгинуло…
– У тебя словно очи на затылке, ведь не глянул даже.
– Я княжеский охоронец, отче, на одни очи только полагаться не имею права.
Они постояли, молча.
– Верно. И князю ты не раз добрую службу сослужил, сберёг его от греческого огня, – снова тихо промолвил волхв, который без труда зрел в Вечном Огне то, что видел сейчас охоронец.
– То, скорее, вы с Великим Могуном, да сам Отец-Перун князя от беды сохранили, – ответствовал Борич, оторвав, наконец, взор от костра и поглядев на Велесдара.
Кудесник поднял бровь, ожидая разъяснения.
– Перед самым выходом в Суд, налетела наша ладья на вершину подводной скалы, да так пропорола днище, что пришлось пересаживаться на другую, и мы не успели поднять хоругвь княжескую. То и оказалось спасением, когда греки стали жечь наши суда огнём, да не ведали, точно, на каком князь находится. Мы и ушли от их огнемётных хеландий. – Скулы охоронца так крепко сжались, что, казалось, сейчас затрещат и рассыплются зубы. – Я ведь, отче Велесдар, два похода гибельных пережил, – когда на Хвалисское море ходили, и вот теперь на Царьград… Тяжко сие пережить, отче, – с болью молвил воин. – Домой воротились, я, простой охоронец, никому в очи глядеть не могу. А князю каково? К тому ж против ослабевшего льва иные начинают свой голос поднимать. Вон из Нов-града вести дошли, что тамошние купцы с боярами власть норовят захватить. Брат Олегов, Андрей – сын Вадима Храброго, давно о том помышляет. Выходит, нужно о том Ингарда упредить, иначе беда может случиться, и кровь снова пролиться. Но тогда князю придётся покарать Олегова брата, – ещё сильнее нахмурился Борич.
Слова, что произнёс волхв, не сразу дошли до озабоченного охоронца, а когда дошли, то мигом вырвали его из объятий горьких воспоминаний и тяжких дум.
– Князю наследник нужен, вот что сейчас самое важное…
Борич в растерянности воззрился на Велесдара, но тот сосредоточенно глядел в неугасимое пламя, и уста его не то тихо произносили молитву, не то творили вещее заклинание. Чуткий охоронец не знал, к какому из трёх миров обращается старый кудесник, но ощутил важность сего обращения и тихо, будто тень, отступил в сторону, дабы не мешать священнодействию.
Уходя с Требища, воин чуял, что в нём что-то переменилось. Горечь поражения и утраты многих сотоварищей несколько отступила перед некой важной задачей. Он ещё не мог уразуметь, какой, но понимал, что не просто так волхв обронил свои слова именно ему, Боричу. Уж он-то добре ведал, что волхвы тем и отличаются от прочего люда, что могут зреть перетекание невидимых потоков из яви в навь и обратно, и зреть в единстве нескончаемую цепь времени. Выходит, Велесдар дал ему поручение, которое он, Борич, непременно должен исполнить, и поручение столь значимое, ради которого он, возможно и пришёл в сей явский мир.
Когда Борич вошёл в гридницу, Игорь мерил шагами широкие половицы. Хорошо знавший князя уже много лет, сотник понял, что разговор предстоит серьёзный.
– Вот что, Борич, – начал, остановившись, Игорь, явно волнуясь и подбирая слова. – Тут, разумеешь, такое дело, которое никому, кроме тебя, я поручить не могу. Дело тайное, и ни одна живая душа, кроме нас с тобой да нескольких самых верных людей, про него знать не должна.
– Клянусь отцом нашим Перуном, никто про твоё тайное поручение, княже, не узнает, – твёрдо ответствовал воин.
Игорь вспомнил, сколько раз необычайное чутьё Борича спасало им обоим жизни в миг нежданной опасности.
– А тебе что, ведомо, какое именно поручение я хотел дать? – пронзительно воззрился на охоронца князь.
– Мне сие поручение уже ранее дано было, и я лишь о том мыслю, как его лепше исполнить, – негромко молвил Борич.
– Кем же дано? – ещё более удивился Игорь.
– Богами нашими, – всё так же тихо, без особого выражения, но уверенно молвил воин. – Свою часть дела я уже обдумал и подготовил. За тобой теперь черёд, княже. Убеди княгиню на сколько там надо времени укрыться в загородном тереме каменном, охрану я сменю, поставлю самых верных и молчаливых.
– А как я скажу…, – Игорь хотел назвать имя, но осёкся, и только покачал головой. – Ведь убиваться станет…
– С жёнами, княже, только ты можешь решить, и сейчас благоволенье божье на то даётся. Не простят они нам, коли оплошаем. И тут мы все согласно действовать должны, как в настоящем бою…
Лета 6450 (942), Киевщина
Весна хороша повсюду, но особо радуются ей огнищане, – сочной траве, новой листве, дружным, зеленеющим живой щёткой всходам яровых. Коровы и лошади, овцы и своенравные козы, оголодавшие за зиму, наконец-то пасутся на свежей зелени, только глядеть надо, чтоб не оторвались и не потравили всходы на поле.
У огнищанской землянки, то присаживаясь на широкую растрескавшуюся колоду, то вновь вскакивая, взволнованно прохаживался по двору молодой русоволосый муж. Два мальца-погодка трёх и двух лет возились у лужицы, запуская в ней берестяные кораблики.
Под летним навесом на лаве сидел худощавый чуть сгорбленный старик, весь белый и морщинистый, с крепкими натруженными руками.
– Может, надо было-таки повитуху привезти? – с беспокойством в голосе спросил старик.
– Живена сказала, что сама справится, как с Овсениславом ходила, всё ладно было, так и теперь… Да и поздно уже, схватки начались, – вздохнул муж.
Старик, не в силах более ждать, поднялся и пошёл к реке, где остановился на мостках и стал глядеть в воду.
Вдруг со стороны леса подул весенний молодой ветер. Словно пробуя свою силу, он подогнал одну – другую волну, рванул с неё верхушку, а потом помчался к растущим у землянки деревьям и заскользил среди них, играя ветками.
Старик вздрогнул и повернулся на мостках: ему почудилось, что Стрибожич принёс ему детский крик. Нет, видно не почудилось, потому что сидевший на колоде сын вскочил и бросился в землянку.
Вскоре он вышел, держа на руках младенца, который криком оглашал окрестья.
Удивлённый Стрибожич перестал трепать верхушки яблонь и вишен и нежным дуновением тронул розовое обнажённое тельце с только что завязанной, ещё в сукровице пуповиной.
– С третьим сыном тебя, Звенислав! – дрогнувшим голосом молвил старик. – Пусть в него войдёт сила, крепость и здравие, на жизнь счастливую в продолжение рода Лемешей! Слава Даждьбогу и Велесу! Слава пречистой Макоши! Вышеслав, Овсенислав, подите, поглядите на братца! – кликнул он.
Малыши нехотя бросили возню у лужи.
