– Бродник повелел десятника избрать, кого выберем? – Громко вопросил небольшого роста крепыш с розовыми от мороза щеками.
– А давайте, братцы, мы по чести, поединком решим, кому из нас десятником быть, – предложил самый быстрый на язык Горицвет. Кряжистый, даже слегка полнотелый Притыка, почесав по привычке затылок и смерив тонкую стать сотоварища, согласился. Высокий Издеба молча кивнул в знак согласия. Решили биться каждый за себя до первой крови, или когда кто-то окажется на лопатках. Чтоб ограничить место схватки, образовалось коло, к которому присоединились юнаки из других десятков. Поединщики быстро скинули свои тулупчики и рукавицы. Началась схватка. Крепыш Притыка, нагнув голову, первым делом ринулся на Горицвета, полагая, что с Издебой придётся повозиться дольше. Однако жилистый и быстрый Горицвет мигом уклонившись от цепких рук юного Притыки, неожиданно переместился за нападающего, пользуясь тем, что тот поскользнулся и упал, и оказался прикрыт им от Издебы, которому ничего не оставалось, как схватиться с тут же вскочившим на ноги Притыкой. Собравшиеся вокруг юнаки азартными криками и подбадривающими советами поддавали прыти сражающимся.
– Шуйцу перехвати! – кричал кто-то из кола.
– Горицвет, сзади! – вопил другой.
– Наддай ему, Издеба, наддай… – горячо взывал третий.
– Бродник! Кончай свару, Бродник идёт, – закричали самые сторожкие. Однако накал поединка полностью захватил троих будущих десятников и они даже и ухом не повели на предостерегающие крики собратьев. Тогда десятник второго десятка Веряга, что отличался от сверстников необычайной силой и мог легко заломить даже взрослого мужа, вскочил в круг и мигом расшвырял троих спорщиков. В сей миг и подоспел их наставник. Нахмурившись, он оглядел подопечных, – раскрасневшихся, без шапок и рукавиц, в испачканной землёй и снегом одежде, с царапинами на разгорячённых ликах, и всё понял. Заговорил сердито, меча в сторону недавних спорщиков молнии жёстких, как удары плети, слов, которые накрепко, наверное, на всю оставшуюся жизнь, впечатывались в их разум и память.
– Значит, решили силой помериться и вызнать, кому десятником быть? – Старый воин помолчал, ожидая ответа. Троица стояла, понурив головы и глядя себе под ноги, не понимая, чем вызвано недовольство Бродника.
– Мы ж по Прави хотели, кто в схватке первый, тот и… – негромко ответил за всех Горицвет, стряхивая прилипший снег и натягивая на мокрые плечи поданный кем-то из сотоварищей короткий тулупчик. Двое других, тоже принимая от друзей одежду, кивнули в знак согласия.
– По Прави, значит… А ведомо ли вам, что для начальника одной силы да храбрости ой, как мало. Ну, вот Веряга вас всех троих раскидал, как снопы на гумне. Так что же, его теперь воеводой поставим, а вас, задиристых молодых кочетов, темниками, так? – Сердился старый воин. – А разумение, как водить тьмы и полки, или хотя бы сотни, у вас есть? А в самой жестокой сече видеть не только ворога перед собой, но и всю свою сотню или целую тьму? А ворога, что твоим воинам противостоит, сколько б его ни было, да не просто зреть, а чуять и понимать каждое его движение, это у вас есть? – Грохотал простуженным басом Бродник. – Для того, чтобы командовать, прежде всего, нужно разумение, собранность и ответственность за других. Без этого сила и храбрость ваша и воинов, вам вверенных, к погибели пустой приведёт, а не к победе!
Долго вычитывал старый воин стоявшим перед ним отрокам не совсем понятные им наставления. Когда же почувствовал, что «стружку» бездумной мальчишеской страсти быть непременно первым, он уже снял в нужном количестве, то, кинув лукавый взгляд на повинные головы «бойцов», незаметно перешёл к «лепке» из отчаянных природных заводил настоящих будущих сотников и тысяцких, а может быть и темников. Долгий, тонкий и кропотливый это труд, но без него не иметь киевской дружине настоящих водителей воев.
– Кто крикнул первым, что я иду, когда тут свара была, выходи на коло! – Повелительно молвил наставник. Все замерли на некоторое время, переглядываясь друг с другом.
– Ну, я, – вышел в круг долговязый нескладный юнак, ожидая, что теперь и на него обрушится гнев старого воина.
– Как зовут?
– Мечиславом…
– Вот за то, что зрел схватку, да в то же время и по сторонам не забывал глядеть, быть тебе, Мечислав, десятником первого десятка, – неожиданно заключил воин. – Веди свой десяток на конюшню, там помощь в чистке лошадей требуется.
– Ну что, Бродник, будет толк с сих отроков? – спросил, подходя к старому воину, воевода Фарлаф, провожая взглядом уходящих на конюшню юнаков.
– А как же, – хитро улыбнулся Бродник, – обязательно будет, особенно из сих четверых. Чую, есть у них жилка, не просто воинская, но и темницкая. Только им про то сейчас говорить не стоит, всё испортить можно, – понизив голос, молвил наставник.
– А я к тебе, можно сказать, по сему же делу, – молвил Фарлаф, кивнув на стоящего поодаль отрока. – Внучка вот своего привёл, Свена, пусть со всеми ратному делу обучается.
– Погоди, воевода, да ведь мал он ещё, сколько годков-то исполнилось? – С сомнением молвил воинский наставник, издали меряя стать отрока взглядом. Хоть и был он одет в широкий – на вырост – тулуп и высокую баранью шапку, да видно было, что и в рост-то по-настоящему ещё не пошёл.
– За малолетство не беспокойся, я сам его воинскому делу обучал, лет с четырёх. Сейчас ему десять исполнилось, а по нашим древним традициям как раз с десяти лет отрок посвящается в воины. Вчера я вручил ему боевой нож его отца Айка, погибшего в Итильском сражении. – Видя, что наставник юнаков хочет ему возразить, Фарлаф опередил его. – Благодаря моему упорству и настойчивости, внук уже многое умеет, и ты в том сегодня убедишься. Реку тебе, с четырёх лет, не глядя на ворчание женщин – бабки его и матери – стал обучать его владению ножом, топором и мечом. Вначале, само собой, это были лёгкие деревянные клинки из сосны или берёзы, потом из морёного дуба, а позже и железные, ты ж сие, как наставник опытный, не хуже меня ведаешь. – Бродник понимающе кивнул. – Я скорняку с Подола заказал для Свена кожаную безрукавку, в которую были вшиты тяжёлые медные грузила, заставлял его в ней не только ходить, но ещё бегать и прыгать. Бороться ставил всегда супротив двух сверстников, а коли против одного, то более сильного и рослого.
– Верю, воевода, что добре ты готовил внука своего, в том сомнения у меня нет, – кивнул Бродник задумчиво. – Да только коли ты его воеводой будущим зришь, то этого мало. – Снова улыбнувшись только самими очами, – молвил наставник юнаков.
– Так я ж то и сам добре разумею, оттого не только силу, выносливость и умение владеть оружием старался привить внуку. По вечерам рассказывал ему о сражениях, в которых участвовал, а потом вместе со Свеном разбирал ошибки и просчёты свои и чужие и всякий раз требовал, чтобы внук предлагал свои решения тех сражений, становясь на место то одной, то другой стороны.
– Да, брат Фарлаф, по всему, не жалел ты его совсем, – молвил наставник юнаков, ещё раз взглянув на стоящего на достаточном расстоянии, чтобы не слышать их разговора, юного Свена.
Старый воевода вспомнил, как малец частенько обижался на него, в сердцах называя злым, бывало, что и плакал, а тут ещё просьбы матери и бабушки мальца пощадить его и не заставлять так много упражняться. Но ничего не могло тронуть сердца старого нурмана.
– Я-то могу пожалеть, а вот враг в бою не пожалеет, и тогда моя жалость будет стоить ему жизни, – ответил Броднику старый воевода, и очи его блеснули жёсткой уверенностью в своей правоте.
– Добре, Фарлаф, будь уверен, требовать с твоего внука буду, как и с других, без скидок на возраст, – отчего-то вздохнув, пообещал наставник.
– Нет, – запротестовал воевода. – Ты будешь спрашивать со Свена вдвое строже других!
– Гляди, Фарлаф, тут важно не перестараться. От излишнего усердия может выйти не просто добрый воин, а расчётливый, и оттого ко всем безжалостный человек, на горе себе и другим, – отвечал старый воин, воспитавший уже не одно и не два поколения молодых дружинников.
