– Учителя своего, отца Хорыгу в полной ясности в кринице узрел, говорили мы с ним, – молвил он тихо, будто опасался кого-то спугнуть. – Истинно не простое здесь место у тебя, брат, а криница сия – живое зерцало в чаше времени…
С тех пор то порознь, то вместе, когда возникала необходимость, обращались волхвы к живой воде, как делали сие многие тысячи лет их предшественники, и зрели то, что сокрыто временем и расстоянием.
Закончив избушку, после всех трудов с истинным наслаждением омылись в лесном озере. Возвращаясь, заговорили о том, о чём говорить вслух прежде избегали: как там князь с дружиной, может, уже возвращается? Третий месяц пошёл, скоро осень…
Проходя мимо криницы, не сговариваясь, остановились, переглянулись, и Велесдар согласно кивнул. Опустив руки, расслабил их, потом, медленно сгибая в локтях, поднял перед собой, обратив длани друг к другу. Он некоторое время подержал их так, то чуть сближая, то отдаляя, будто пробовал наощупь нечто невидимое. Когда белёсые, едва заметные нити, похожие на полупрозрачный туман, извиваясь и клубясь, протянулись между его раскрытых дланей, Велесдар собрал сей призрачный ком и мягко, будто нечто живое и ранимое, опустил в воду криницы. Вода вначале тоже покрылась чем-то вроде тумана, но волхв поводил над ней дланями, очищая поверхность от незримой пелены, и вода обозначила свою глубину. Только глубина её отчего-то показалась немереной, как будто это была сама Сварга небесная, синяя и бездонная. Оба волхва стали пристальней вглядываться в неё и узрели пыльный, залитый горячим солнцем град, где у берега большой реки двигалось много вооружённых людей.
– Судя по острову с двумя краснокирпичными дворцами, это Итиль, – прошептал одними устами Велесдар, но Могун услышал его или просто уловил мысль.
– Нам туда надобно, сеча начинается, вижу Руяра и князя, их к берегу прижали, – обеспокоенно молвил он в ответ.
– Сварга небесная, через криницу чистую, матерью-землёй рождённую, соедини души наши и разум с твоей синью лазоревой, силою божеской, мудростью и волшбой Велесовой… – тихо стал творить заклинания на воду Велесдар. Однако он сам, как и его собрат, всё меньше слышали слова, как и пенье птиц, и зуд насекомых вокруг, внутри каждого возникало серебристое свечение, а всё остальное – тело, мысли, ощущения таяли и растворялись в мягкой тьме. Вот настал миг, когда нечто серебристое выскользнуло из тьмы и вошло в зерцало криницы, не оставив на нём ни волны, ни всплеска, и вслед за ним точно так же нырнул второй не то луч, не то сполох. Последнее, что запомнилось волхвам, и отчего перехватило дух, это ощущение глубины, которая вдруг перевернулась и стала небом.
Когда два сокола вдруг возникли, будто выпав из самой Сварги, над Итилем, на берегу Великой реки и у высоких каменных стен гремела битва: лязгало железо, трещали щиты, стенали раненые, и воины падали в жёлтую пыль перед торговой пристанью, расставаясь с жизнью. Кипела жестокая, беспощадная и кровавая сеча, и множество мёртвых тел уже устлало берег.
Сколько могли создать хорошего эти сильные люди: вспахать и засеять поля, вырастить стада, построить добрые уютные жилища, но они предпочитали умирать за вещи, созданные и добытое кем-то, и за рабов, которые никогда не смогут сотворить то, что способен свершить только свободный человек. Они поражали супротивников калёными безжалостными стрелами из добрых тугих луков, крошили черепа чеканами и топорами, кистенями и булавами, отчленяли десницы и срубали горячие головы блестящими на полуденном солнце клинками. Кровь-руда, горячая и густая от жары и накала битвы, текла на пыльные камни торговой площади, на деревянные настилы пристани и помостов для торга. В небе кружили знающие всё о смерти вороны и с нетерпеливым карканьем ждали кровавой доли в безумной пляске своей госпожи-Смерти. Разум человеческий покидал головы схватившихся в жестокой сече воинов, оставалась только злоба и ненависть. А издали смотрели за сей рубкой те, кто потирали руки от предвкушения большого барыша, полученного задаром. Те, кто с вожделением так думали, тоже были опьянены, но не жаркой битвой, а жадностью, которая, раз овладев человеком, также изгоняет из его головы разум, но, в отличие от ненависти и злости, которые могут ослабеть и вернуть разум, жадность и жажда наживы не оставляют ему такой возможности никогда.
Люди взывали к своим богам, прося о победе, умирающие – о небесном рае, тяжелораненые и страдающие от страшных мук – о скорой и желанной смерти. Всё это враз ощутили вещие птицы, – боль, страх, злоба, отчаяние и ненависть убивающих друг друга людей невидимыми стрелами пронзали души волхвов-соколов.
Один сокол ринулся вниз, к сражающимся. Он пролетел над самой схваткой, едва не угодив под бесчисленные стрелы, и унёсся в сторону спокойной и величавой реки, затем второй раз и третий…
А другой начал подниматься вверх по спиральным коло, пока не оказался на границе междумирья. Волхв-сокол ощущал чуткой душой все мольбы и проклятия, исходящие от гибнущих внизу людей разных народов и языков, и одновременно зрел обрывающиеся нити человеческих жизней. Всякий раз, переходя кромку яви и нави, он не ведал точно, кто и какими знаками встретит его на сей раз, поймёт ли он те знаки, или они будут скорее новыми загадками, чем ответами.
Земля и схватка на ней как-то размылись, крылья стали с трудом перемалывать вдруг сгустившийся воздух, полыхнула яркая вспышка и, он оказался в сумасшедше кружащейся, подобно водовороту, пространственно-временной круговерти.
Когда мельтешение прервалось, прямо пред ним из клубящейся серости предстал образ синего волка. Он, то сгущался до реального образа, то почти терял свои очертания. Почему именно Синий Волк? Да ведь это же Бозкурт, посланец самого Великого Тенгри! Там же в яви, у Итиля, бьются сейчас хазары и хорезмийцы, первые до сих пор молятся Тенгри, а вторые почитали его до принятия ислама. Он всегда является тюркам, когда им грозит гибель. Так похоже на нашего славянского Божьего пса Семаргла-Огнебога, то же почитание огня и предание ему умерших, и древнейший символ солнца – равносторонний крест, как у древних наших предков и кельтов, – подумал сокол-волхв. Он расправил сильные крылья и внимательно поглядел в очи грозного волка с синей шерстью. Что ты хочешь мне поведать?
Волк оскалил зубы, зарычал, но не бросился на сокола, а вдруг поднял морду и завыл. Волхв-сокол легко разумел эти знаки, а может просто читал мысли Бозкурта или того, кто его послал.
– Там, в мире людей и трав сейчас идёт сражение, в котором люди бьются за наживу. Они презрели древние законы, которые признавали все народы, когда люди говорили с Богами и понимали их. Теперь же пусть с ними говорят те, кого они сегодня восхваляют и почитают. – Небесный волк снова завыл, а рядом опустился, взмахнув белоснежными крылами, Голубь, сзади которого появилось смутное очертание человека в чалме на белом верблюде. Голубь топтался на месте, взмахивал крыльями, что-то возбуждённо, то ворковал, то гневно вскрикивал. Соколу были знакомы эти знаки, не зря он столько времени провёл в Волин-граде, изучая разные веры и обычаи других народов. Глядя в очи явившегося образа, он прочёл мысли прибывшего Посланника.
– Я не знаю, чем помочь людям, не знаю! Многие из них, искренне почитая нас с тобой, Мухаммад, вопреки нашим увещеваниям о любви и прощении, всё с большей жестокостью убивают один другого, предают, продают в рабство, да ещё и обращаются к нам с молитвами помочь им в этих самых убийствах и грабежах! – Образ Голубя стал расти и расплываться, постепенно превращаясь в некий туман, а неясная тень человека на белом верблюде, наоборот, проявилась чётче.
– Люди забыли мои слова о том, что наилучший джихад – это борьба со своими несовершенствами, и теперь всякую резню своих врагов называют священным словом «джихад», при этом они ещё и хвалу мне возносят»! – прозвучала в душе или сердце сокола кричащая мысль. – Я собрал всё лучшее в иудаизме и христианстве, а теперь мои последователи называют тех же христиан и людей иных верований «неверными» и убивают их во имя Аллаха!
