– Это, княже, царьградские торговцы и знатные люди пришли просить тебя о милости, рекут, что не разумеют, отчего мы на них напали и изничтожаем окрестности, – скороговоркой доложил по пути начальник дозорной сотни.
– С торговцами пусть наши купцы беседы ведут, Стемир вон со своими подручными, а с боярами наши бояре, мне же с ними говорить не о чем. Коли б они посланники были от своих василевсов, то другое дело, – сурово молвил Ольг.
Сотник удалился, а князь всё стоял, погружённый в свои мысли и ощущения. Клубящееся тёмное марево сегодня особенно ясно видно, почти как когда-то кельтский крест, но отчего оно не просто курится в отдалении, а тянет к нему свой тонкий, извивающийся перст? Значит, угроза где-то совсем рядом, но где, ведь на войне жизнь и так всегда под угрозой. Он уже повернул коня, чтобы ехать далее и самолично убедиться, что Царьград заперт в прочное коло и никто из него незаметно не выскользнет. Вдруг князь натянул поводья, как будто прислушиваясь к чему-то то ли вокруг, то ли внутри себя. Он явственно ощутил запах прогорклого кедрового масла. Взглянул ещё раз в сторону пёстрой толпы византийцев в отдалении и, повернув коня, решительно двинулся к ним. Сопровождавшие Ольга посыльные, охорона и несколько темников, что подъехали решить какие-то вопросы, переглянувшись меж собой, молча последовали за ним. Младший Ерофей, изрядно поднаторевший в греческом языке после похода в Херсонес на коче Стародыма и теперь бывший при князе толмачом и связником с изведывателями, тоже направил своего коня вслед за небольшой свитой князя.
По толпе разодетых царьградцев прошла волна радостного оживления, когда они поняли, что подъехавший могучий седовласый воин на белом коне и есть сам архонт северных варваров. Полнотелый зашёлся долгой и подобострастной речью, восхваляя силу, мужество и величие славного архонта Руси. Но Ольг, казалось, вовсе тех речей не слышал. Он пристально глядел на говорившего, как умеют глядеть волхвы, и говоривший стал запинаться, услужливая и подобострастная улыбка начала сама собой сходить с его лика, и где-то в самых уголках глаз мелькнула несколько раз тревога… Ольг перевёл взгляд на высокого грека. Потом оставил седло и, шагнув вперёд, молча уселся за стол, уставленный великолепными яствами. Сделав широкий жест, князь впервые за встречу с притихшими ромеями произнёс:
– Садись, грек! – Пухлый византиец с седыми висками дёрнулся, его лик побелел ещё более. – И ты садись! – тем же повелительным тоном велел князь высокому.
Пухлый, с трудом шевеля одеревеневшим языком, начал лепетать, что он не ровня великому архонту россов, что он просто гражданин этого города, который хочет сохранить его, а также жизни россов, которые… в случае штурма…
– Садись! – Уже совсем тихо, но угрожающе молвил Ольг, не сводя с грека своего, ставшего тяжёлым, как свинцовые оковы, взгляда. – Ты не гражданин, а изведыватель, или трапезит по-вашему, и мысли свои ты добре скрывать обучен, но не передо мной. Не хочешь со мной пищи вашей вкусить?
– Нет-нет, пресветлый князь Руси, не по чину мне, не положено…
– Как не по чину, коли я, князь Киевский, предлагаю тебе разделить со мной вашу добрую ромейскую еду? Или обидеть меня хочешь отказом?
Страх и отчаяние отразились на побледневшем лике грека, он обессиленно опустил в дорогое походное кресло своё большое тело и тут же схватился за сердце, растирая его десницей.
– Не хитри, сердце у тебя в порядке, – так же негромко молвил князь, – давай, как у нас рекут, ешь со мной, пей со мной… – Ольг не успел договорить.
Широкое лезвие ножа в руке грека взметнулось из-за пазухи, которую он так усиленно только что растирал, но молниеносный удар пудового кулака возникшего рядом Руяра будто гвоздём прибил полнотелого к земле, сломав попутно кресло, на котором тот сидел. Смерть грека была быстрой и лёгкой – душа вмиг покинула его рыхлое тело.
Двое охоронцев, что стояли подле второго грека, споро закрутили ему руки и уложили челом на стол, но он вдруг захрипел и, пару раз дёрнувшись, враз обмяк всем своим сильным телом. Охоронцы приподняли его, глаза высокого были закрыты, только у рта пузырилась пена.
– Всё, готов, успел в последний миг кусок снеди в рот засунуть, – с сожалением молвил охоронец, приподнимая одно веко высокого.
Руяр осторожно подобрал широкий метательный клинок полнотелого.
– Отравлен может быть, за лезвие брать опасно, – предупредил богатырь своего помощника, который протянул руку за клинком. – Потому я сразу ударил.
Ерофеич в это время обшаривал одежду третьего грека, которого уже уложил наземь нежданно явившийся из толпы перепуганных византийцев молодой и быстрый изведыватель Хорь, почему-то одетый в арабское платье. Слетевшая при схватке чалма обнажила его бритый череп, но без привычного воинского осередца.
Остальные охоронцы быстро и слаженно встали живым частоколом между византийцами и князем.
– Только что Хорь из града вслед за этими выскользнул, – Ерофеич кивнул на оторопевших греков, – и весть от Береста принёс про то, что греки тебя ядом извести решили. А ты, княже, откуда узнал, что еда отравлена? – удивлённо глянул на Ольга изведыватель, после того как ловко извлёк из одежды поверженного тонкий, совсем незаметный стилет.
– Не ведал я, почувствовал просто, а потом в том, как он на еду глядел, прочёл.
– Княже, этих, – начальник охороны кивнул на онемевших от произошедшего разодетых греков, – тоже есть заставить?
Ольг помедлил с ответом, глянул на перепуганных греков, потом на того, с одним полуоткрытым, уже остекленевшим оком, и наконец молвил, как всегда негромко, но веско:
– Остальные, скорее всего, про отравленные яства не ведали. Посему велите им воротиться да передать своим василевсам, что придётся нам град их с землёю сровнять, как окрестные монастыри, церкви и лавки, а суда сжечь в прах, ибо кроме лжи и коварства ничего в сём граде не осталось. Коли б по правде жили, не пришли бы мы к вам, у нас и своих дел невпроворот.
Ерофеич громким голосом перевёл слова князя византийцам, и те, понукаемые воинами, двинулись к воротам.
– Ерофеич, вели им, пусть яства свои отравленные с собой заберут, а то собаки поедят и сдохнут, а собак жалко, они ведь не разумеют коварства визанского, – добавил архонт русов. – У того крепкого молодца узнайте, кто их послал и как зовут его сотоварища. – Князь кивнул на лежащего около опрокинутого походного кресла тучного грека.
– Евстафий его зовут, княже, – молвил Хорь, проверяя, крепко ли скручены за спиной руки третьего ромея, – он из церковных трапезитов, нашего Береста выследил и схватить велел своим синодикам.
– А как ты узнал, что в толпе греков есть третий трапезит? – приподнял бровь Ольг.
– Он в термах за мной по приказу Евстафия шёл, да я улизнул. А тут гляжу – он самый, я и не стал ждать, чтобы он чего сотворил, решил стреножить.
– С Берестом что? – с тревогой спросил князь.
– Ранен, но он крепкий, должен выкарабкаться из лап Мары. Я его в надёжном месте оставил, поскорей забрать надо.
– Выходит, одних императорских трапезитов им недостаёт, видали, братья изведыватели, как вас ромеи-то боятся, уж и церковных своих собратьев подтянули, тех, что самого бога ихнего помощь иметь должны! – проговорил князь, с задоринкой глядя на верных изведывателей и охоронцев.
– Наши боги посильней царьградского будут, – молвил неожиданно появившийся волхв Велесдар, – ибо равно всем покровительствуют. А коли у императора своя тайная служба, у патриарха своя, а люди отдельно, то нет там доверия и согласия, – продолжил волхв, обращаясь к стоящим подле охоронцам и изведывателям.
– Какое там согласие? Вроде одна стая, а так и норовят ближнего своего куснуть, как только зазевается, а ещё краше в глотку вцепиться и загрызть насмерть, – вздохнул Хорь. – Мне Берест порассказал про их жизнь, да и сам кое-что успел заметить. Одно скажу, совсем другие сии ромеи, нежели мы, русы… Не дайте, боги светлые, нам такой жизни когда-либо! В богатстве большом живут, а в мерзости ещё большей. – На лице молодого изведывателя промелькнуло отвращение.
