– Я не хуже тебя знаю, что самые богатые купцы Хазарии – это иудеи, но при чём здесь этот урус?
– Всё дело в сыне Шимона, он… В общем, он возжелал малолетней дочери этого уруса, она стала сопротивляться и кричать, а он, – купец кивнул в сторону Лемеша, – влетел в хижину с топором и огрел обухом молодого иудея, а когда вбежали охранники, то убил одного и ранил двоих. Бросил топор, только когда приволокли его жену и приставили кинжал к её глотке. Тогда его связали и избили, но жену и дочь Шимон всё равно изнасильничал и приказал прикончить…
– Где же купец из Итиля со своими людьми?
– Шимон с людьми остался там, скоро ночь, и сын его со смертельной раной…
– Так куда ты ведёшь этого несчастного на ночь глядя, уважаемый Гильян?
Хазарин вдруг понял, что слишком разоткровенничался с незнакомыми людьми, и лик его стал непроницаемым.
– Нам пора, уважаемый Хаким, у каждого свои дела, да хранит нас Всевышний! – И он собрался пришпорить коня.
Малорослый работник купцов из Семендера внезапно заголосил, даже как бы завыл почти по-волчьи, кони прянули в сторону от испуга, глаза низкорослого вращались, будто отдельно один от другого, он упал в снег и начал барахтаться в нём, потеряв шапку и обнажив наполовину седую голову. Хазары оторопели от неожиданности.
– Ахмаг, акыл. Дурак, ненормальный, – бросил спокойно Хаким, – но работник хороший, и главное, много платить не надо, – с холодным прищуром улыбнулся он.
– Ахмаг, акымаг, фереб, акыл… – затараторил на разных говорах народов степи слово «дурак» «ненормальный» работник и вдруг, вскочив, побежал к привязанному за сани на длинной верви пленнику.
– Эй, ты, Ахмаг, не подходи к урусу, он тебя убить может! – крикнул один из охранников.
– Он всё равно не слышит тебя, глухой почти, – подал голос молодой семендерец, – урус его всегда жалел и хорошо кормил, он это помнит.
Низкорослый работник меж тем обнял уруса и стал дышать на его закоченевшие, пережатые верёвками руки, а потом снял свой рваный тулупчик и накинул на плечи несчастного огнищанина.
– Продай мне человека из землянки, уважаемый Гильян, я тебе хорошо заплачу, – неожиданно предложил Хаким. – Вот, посмотри, этого хватит? – Он подъехал к хазарину поближе и протянул кошель.
Тот по привычке протянул руку, чтобы взвесить в руке деньги, и в следующий миг оказался развёрнутым в седле с острым кинжалом у горла.
– Скажи своим охранникам, чтобы не двигались, иначе мне придётся отделить твою голову от туловища, – грозно произнёс «Хаким», а его сын уже приближался ко второму купцу, пребывавшему в некоторой растерянности.
Охранники привычно схватились за клинки.
– Стойте на месте, иначе он меня зарежет, стойте, идиоты! – завопил хазарин срывающимся голосом, ощущая холодное лезвие смерти у своего горла.
Сзади послышался предсмертный хрип, и двое охранников, обернувшись, увидели сползающее тело третьего, подле которого с окровавленным ножом стоял с трудом удерживающийся на ногах Лемеш, руки его были свободны. А рядом с мордой лошади, запряжённой в сани, держа в руках два метательных клинка и глядя на озадаченных охранников очень осмысленным и внимательным взглядом, в позе кошки, готовой к прыжку, стоял недавний «ахмаг». Купец из Булгара, отчаянно вскрикнув, неожиданно пришпорил своего коня и помчался к лесу. Ерофеич сорвался следом. Один из охранников решил сделать то же самое, но метательный нож Скомороха вонзился в его спину, и воин вылетел из седла на снег в нескольких саженях от места схватки. Оставшийся в одиночестве пожилой осанистый охранник хазарского купца, понимая, что следующий клинок «ахмага» в любой миг поразит его грудь или шею, стал быстро говорить, что он не бил и не убивал урусов, что это всё охранники иудейского купца. По команде он бросил в снег свой клинок, который почти на лету перехватил бывший «глухой сумасшедший», не сводивший с побледневшего охранника своего внимательного взгляда. Следом он поднял и пояс охранника с висевшим на нём кинжалом. Когда же стоявший с окровавленным ножом на санях огнищанин с остановившимся взглядом двинулся в его сторону, хазарин поднял руки и стал умолять не убивать его, потому что у него большая семья, а он только охранник, простой охранник… Крепкая вервь, которой недавно был связан по рукам огнищанин, стянула запястья купца и его слуги.
Ерофеич с шубой бежавшего купца подскочил со стороны леса.
– Вот, брат Лемеш, надевай хазарскую шубу, а то замёрзнешь, – заботливо подал он добротную шубу огнищанину.
– Будь она проклята, их одежда, вместе с ними, я сейчас мороза не чувствую, они ведь мою жену и дочку… – глядя на поверженного хазарина немигающими очами, твердил тот разбитыми устами. – Меня били, и вот этот, – огнищанин кивнул на здорового хазарина, лежащего на окровавленном снегу, – особенно старался.
– Куда это они тебя потащили под вечер, могли ведь там прикончить? – спросил Ерофей-старший, проверяя, надёжно ли связаны руки у хазар.
– Это я их потащил, знаю ведь, что жидовин за деньгами на край света побежит. Он жену мою с дочуркой на куски хотел порезать и волкам выбросить, я просить стал, чтоб оставил похоронить. Сказал, что мне одному ведомо, куда два лета тому купец из Итиля после нападения на его торговый караван каких-то бродников спрятал своё злато и всё самое дорогое. Вот меня и потащили, чтобы показал место.
– А для чего это? – спросил Ерофеич.
– Для того чтобы завести их к крутояру, сейчас снегом дороги напрочь позанесло, я бы их вывел аккурат там, где яр особенно глубок и обрывист, хоть кто-то из сих убивцев шею б свернул.
– Так ты к саням привязан был, значит, вместе с ними смерть принять мог? – снова спросил молодой изведыватель.
Огнищанин равнодушно промолчал.
– Сколько их на твоём подворье сейчас?
– Точно не ведаю, с десяток будет, у них лепше спроси, – устало кивнул огнищанин на пленённых хазар.
– Так и нас теперь четверо, справимся, – криво усмехнулся Скоморох, – негоже прощать хазарам кровь русскую.
– Да ещё на своей земле Киевской, – взволнованно добавил Ерофеич.
– За подмогой лучше сходить, – всё тем же усталым голосом молвил огнищанин.
– Куда же сходить, тут вокруг никакого жилья, кроме твоей землянки, нету. – Ерофей-старший глянул на опухший лик Лемеша, а потом, повернувшись к Скомороху, шепнул с состраданием в голосе: – Похоже, Лемешу мнится, от побоев и горя Явь мешается с Навью, досталось-то ему крепко, как только жив остался, что твой лён после трёпки.
– Не мнится мне, – с трудом приоткрыв один глаз, второй уже напрочь заплыл, молвил огнищанин, – к Бересту поедем.
– Куда это? – спросил озадаченно Скоморох.
– Туда, – махнул рукой в сторону леса избитый огнищанин, садясь в свои сани и беря в руки вожжи.
– Добре, – молвил Скоморох, – а ты, Ерофей, по дороге поспрошай купца с охоронцем, сколько их всего на подворье у Лемеша, чем вооружены и прочее.
Гуськом, прихватив ещё и хазарских коней, изведыватели повернули к лесу вслед за санями.
– А кто сей Берест и станет ли он нам помогать? – полюбопытствовал Скоморох после того, как всё, что нужно, они с Ерофеем выспросили у полонников.
– Он людей лечит, детей учит, а ещё он воин, потому станет, – кратко ответил огнищанин, продолжая вглядываться одним оком в только ему ведомые приметы, по которым он отыскивал дорогу в лесу.
Наконец вдалеке послышался собачий лай, а ещё через несколько поворотов узкой просеки показался бревенчатый дом, хозяйственные постройки и банька подле замёрзшего лесного озерца. На краю поляны, освещённой холодным светом зимней луны, в том месте, куда выходила узкая просека, стоял муж средних лет в обычной рубахе и портах с поясом, на котором виднелась рукоять ножа в ножнах из лосиной кожи. На ногах валенки, на плечи накинута овчинная безрукавка. Из-под шапки виднелись длинные волосы. Мороз стал к ночи крепче, и полозья саней скрипели по снегу. Едва они приблизились, два больших лохматых пса у ног хозяина, похожие на волков, зарычали, вздыбив шерсть на загривке, но человек сурово им что-то сказал, и они замолчали, косясь на приезжих.
